Артур не просто казался ей болваном. Болваном он и был. Самым настоящим. В открытом океане, завороженно наблюдая за синими волнами, он признался, что не умеет плавать. Эйлин была готова ударить его, но тогда, к сожалению, причину своего порыва объяснить не смогла бы.
Погода была облачной, и хотя хозяйка прокатного пункта обещала, что шторма не будет – разве что покачает совсем немного на волнах – сердце Эйлин было не на месте. Она прожила полжизни в Ванкувере и вполне легко могла управляться с катером, благодаря Кирану, который в девятнадцать лет захотел получить лицензию и взял ее с собой за компанию, но с Артуром она вообще никакой уверенности в себе не почувствовала. Особенно после того, как снова потянула его за одежду, чтобы не вывалился за борт – так пристально и внимательно он вглядывался в белые вспененные воды, бьющиеся о борт катера. Глупый Артур то ли ничего не боялся, то ли великолепно это скрывал.
Даже если напрячь память, Эйлин и не вспомнит, как же так вообще вышло, что она, снова пригрозив ему тем, что он упадет за борт, если не будет осторожен, умудрилась упустить его. Она смутно помнит ощущение холодных колючих брызг и как катер кренило набок. Зато накрывшую ее панику, когда услышала неестественно громкий всплеск воды, помнит прекрасно.
Ситуация была простой и сложной одновременно. Эйлин до сих пор считает чудом то, что осознание произошедшего не заставило ее растеряться и что она все-таки сумела справиться с первичным страхом и начать действовать вместо того, чтобы тратить время на раздумья.
Проклиная Артура, она кинулась в воду. К несчастью, быстрота реакции ей на руку не сыграла, потому что сориентироваться и отыскать его удалось не сразу. Донести тяжелое тело к поверхности получилось без особого труда, а вот попытки затащить его на борт потребовали неимоверных усилий. Едва не плача от боли в собственных легких и мышцах, она все-таки сделала это, но к этому моменту он уже не дышал.
И тогда Эйлин накрыл ужас невиданной силы.
На несколько бесконечно долгих мгновений она перестала дышать тоже. Бесценное время утекало, и она не думала о том, что вот-вот потеряет потенциального бойфренда и лучшего друга Кирана. Она осознавала, что по ее вине – из-за ее бездействия – погибнет человек. А она гребаный врач.
Воспоминание о первом прикосновении к губам Артура Эйлин ненавидит, потому что ни черта это не оказалось романтичным, но оно как назло сохранилось в памяти лучше всего. Зажав его нос пальцами, она отчаянно пыталась вдохнуть в него жизнь, остервенело надавливала на неподвижную грудную клетку и что-то бессвязно бормотала, будто он мог ее слышать.
Когда Артур закашлялся, выплевывая воду и дергаясь всем телом, которое Эйлин перевернула набок, она зарыдала на его плече от облегчения и делала это до тех пор, пока он не прохрипел ее имя и не сказал, что ему больно.
Это называется “эффект подвесного моста”. Одна сильная эмоция порождает другую. Едва не потеряв Артура и умудрившись выдернуть его с того света, Эйлин посеяла зерно сомнений в собственной душе. Действительно ли он не заслуживал ее внимания? Первая спасенная жизнь вдруг показалась ей чертовски важной. Настолько важной, что она в беспамятстве поставила ее почти на тот же уровень, где обосновался Киран.
В сознании Артура тоже что-то перемкнуло. Он испытывал благодарность за спасение такой чудовищной силы, что ее с лихвой хватило на то, чтобы он успел взрастить в себе ответные чувства.
Так все и сложилось.
Могло и не сложиться. Уже не узнать.
Если бы Эйлин тогда доверилась своему чутью, то список людей, за которых она способна сильно волноваться, так и состоял бы из одного человека. Чем меньше близких, тем целее нервная система и тем холоднее рассудок. В отличие от радикального Кирана, Эйлин заводила товарищей, но сильно к ним не привязывалась. А с Артуром… ну, так получилось.
Если бы она могла довериться чутью сейчас, ее бы уволили. Истеричкам не место в космосе. Истерики она привыкла глушить еще в детстве, а интуиции следовала уже по возможности.
А возможность есть не всегда.
Эйлин длинно выдыхает и отворачивается от внимательного взгляда Артура.