Потом оказалось, что есть в жизни вещи и пострашнее голографических призраков. Вещи, которые не стоило бы видеть своими глазами ни одному человеку. А ребенку – уж тем более.
Киран увидел, как погибли их родители. Матери вышибли мозги, а отцу свернули шею и продырявили грудь.
Он видел все: стеклянные глаза, лужи крови и как мрачный бугай брезгливо вытирал подошву своего черного ботинка, которым наступил на разметавшиеся по полу длинные волосы мамы.
Неизвестно сколько времени Киран простоял на полу, глядя на мертвые лица, которые с каждой минутой становились все менее похожими на знакомые и родные. Может быть, это был кто-то другой? Может, эти тела тоже не настоящие? Все самое страшное, что видел Киран, было ненастоящим. Почему это тоже не может быть таким?
Но в какой-то момент он шелохнулся, и иллюзия тишины рассыпалась и мир вокруг напомнил о том, что он более чем реален. Киран услышал, как, сорвавшись с руки матери, капля крови упала в лужу, что натекла на полу, различил свое судорожное дыхание и распознал в воздухе неприятный запах, почувствовал, как бьется сердце и как оно болит. Он прокусил губу, чтобы не закричать и не заплакать – черт знает почему, может, все-таки стоило заорать и привлечь внимание.
Но Киран не позвонил в полицию и не позвал никого из соседей. Он не побежал за помощью – он побежал прочь из дома.
Спустя годы он все реже возвращался в тот день и прокручивал в голове воспоминания о нем, поэтому что это было: трусость или чувство вины – он так для себя и не решил.
До позднего вечера Киран просидел в пустом доме на холме, своими сдавленными рыданиями призывая голограммы призраков, которые уже нисколько его не пугали. А когда слез совсем не осталось и от пережитого устало начали слипаться высохшие веки, он медленно побрел домой, где соседка миссис Донован поймала его у дерева напротив опечатанного дома и стиснула в объятиях, сбивчиво нашептывая ему, что папы и мамы больше нет.
Семилетнюю Эйлин в руках он держал уже сам, обнимая ее и прижимая к себе изо всех сил, чтобы не забывала, что у нее есть брат, что он рядом и что не даст ее в обиду. Она тихо плакала и цеплялась за него, как за спасательный круг.
Он не рассказал ей, что произошло тем вечером. Это было бы равнозначно признанию в том, что он ничем не лучше преступников. Он оставил родителей. Он ничего не мог сделать и выбрал сбежать. Что бы он увидел в глазах Эйлин, узнай она об этом?..
Прошло уже столько лет. Киран уже не сможет вытащить это воспоминание из глубин своей памяти и поделиться им – оно налилось весом двух десятилетий и стало совершенно неподъемным. Если бы можно было его забыть окончательно, он бы непременно выбрал сделать это.
Большая трагедия двух детей соединила их неразрывной связью. Киран уже в десять лет был уверен, что не оставит Эйлин, и хотя бы это слово, что он себе дал, он мог сдержать до последнего.
Эйлин сказала, что мечтает о космосе, и Киран думал недолго. Андроиды как раз широко применялись в повседневной жизни, а в последние десятилетия их и вовсе решили запустить на станцию. Киран понимал андроидов лучше, чем людей, поэтому решение последовать за мечтой сестры далось ему легко.
Он много лет врал психологам о том, что не помнит деталей произошедшего, но исправно проходил терапию, чтобы быть как все и не бросать Эйлин одну.
Отсутствие друзей было очень досадным недостатком, который мог привлечь внимание мозгоправов. Кирану кровь из носа необходимо было не завалить все тесты, а с учетом некоторых детских травм, которые пристально рассматривала целая коллегия специалистов, проявлять асоциальное поведение было очень опасно. Каким бы классным профессионалом он ни стал, в космос его не умеющим более-менее активно и мирно взаимодействовать с коллегами не пустили бы. Так что через пару дней пребывания в академии Киран ворвался в столовую и выбрал первого попавшегося парня, который всем своим видом показывал напряженность и чрезмерную сосредоточенность на учебнике рядом с подносом с едой.
Хрен знает, почему именно его. Может быть, потому что его рожа была мрачной и неулыбчивой, из-за чего Киран решил, что они сойдутся в темпераментах. Весельчаки его раздражали, а легкие на подъем люди вряд ли осилили бы его – очень тяжелого.