Путешествие длится больше месяца. Эйлин бродит по новым местам, встречает новых жителей, видит новые города, пробует плоды новых растений, отравляет себя, но все равно выживает.
Она находит подобие дерева на каменистой пустоши, и вокруг него на сотни метров нет ничего, кроме серой пыли. Города из слизи остались позади. Дерево согнулось под весом своей кроны, расколовшись на части. Его кора мягкая и гладкая – трескается как глина. Эйлин предполагает, что это постаралась стихия – бури в этом месте суровые.
Она остается рядом с ним на некоторое время. Мертвому дереву компаньон не нужен, а ей и такое дерево подойдет, чтобы разделить с ним свое одиночество. Она ведь тоже… как будто бы мертва.
Она засыпает, прислонившись к его стволу, а приходит в себя уже на рассвете после долгого восстанавливающего сна – она уже способна чувствовать процессы, которые вторгшийся внеземной организм запускает внутри ее тела.
Она не ощущает веса слизи на своей руке, но сразу находит ее глазами. Расплывшись по поверхности ствола, она пульсирует и стягивает трещины на нем. Дерево оживает, и Эйлин задыхается от смеси обуявших ее эмоций: отвращения, злости и ужаса.
Она оставляет слизь на этой пустоши и бежит прочь. В панике забыв дорогу обратно, она тратит целую неделю на то, чтобы найти ориентиры. Она с надеждой смотрит в небо, ищет глазами корабль, мчится к модулю и озирается в поисках движения – в поисках людей, которые наконец прибыли за ней.
Но никого нет и не было.
Эйлин спокойно считает дни.
Спокойно заходит в заросли своего источника пищи, собирает лепестки-лезвия и несет их к модулю, в котором живет.
Спокойно терпит прохладные касания обосновавшейся рядом с ее жилищем колонии местных жителей и, давно уже не дергаясь, дает вылечить царапины.
Спокойно засыпает, чтобы проснуться на следующий день от бьющего в глаза яркого луча оранжевого карлика, заменяющего ей Солнце, подняться и выцарапать острым листом растения новую пометку.
Двести восемьдесят пять.
Двести восемьдесят шесть.
Двести восемьдесят семь.
Это не земные сутки, по которым течет время на станции. Их она перестала считать после ста двадцати. Земных суток прошло еще больше, и она не хочет знать сколько.
Иногда спокойствие дает трещину, и Эйлин кричит в одеяло, на котором спит снаружи модуля в теплые ночи, и слизь заползает ей в рот и горло.
Они живые, они способны чувствовать неполадки во всем, что пытаются объять своим аморфным телом и всей своей сущностью. Они разумны и что-то понимают и запускают в ее тело свои сети, чтобы это исправить.
Но есть вещи, которые даже им не под силу восстановить, обновить или воскресить.
Эйлин кричит, и на этой планете – единственной обитаемой в этой системе на несколько световых лет вокруг – этот крик не слышит даже сама смерть.
Конец
Конец