— Меня Ирка зовут... — смущенно пробормотала она, протягивая крохотную ладошку. Она казалась меньше всех своих сверстниц. Хрупкие плечи, тонкие птичьи ножки и бледное личико с впалыми щеками. Взгляд ее серых, потерянных глаз беспокойно метался по сторонам, словно ища опору в этой суматохе. Подруг она явно еще не успела завести, и оттого казалась еще более одинокой.
— Я — Алиса. Пойдем со мной, поможешь гирлянды принести? — Глаза девочки тут же засияли. Она крепко ухватила меня за руку, словно боясь потеряться, и, торопливо перебирая ножками, засеменила за мной в подсобку.
Солнце поднималось все выше, пробиваясь сквозь хвойные лапы. Детский смех и оживленные разговоры создавали атмосферу праздника, контрастируя с моей утренней сонливостью и ощущением бессмысленности происходящего.
Ковалёва я на неделе не видела, кроме тех уроков, где у нас совпадало расписание. Он словно решил, что лимит моего общества был исчерпан и будто бы вовсе меня избегал. Это не могло не радовать. Ира привязалась ко мне, мы часто возвращались с обеда вместе, она находила меня в столовой, уже после трапезы, так же доверчиво бралась за мою руку и мы уходили. Она говорила много, казалось, что я знала уже всё о её любимых мультиках и персонажах, цветах, строгом папе и слабом здоровье. Это от чего-то не раздражало. Девочка была искренней и её рассказы казались увлекательнее многих монологов в которые меня любила завлекать Оля. От общения с ней, если это вообще можно было так назвать, я заразилась какой-то теплотой. Находить спокойствие, словно стало проще, да и раздражение посещало меня всё реже, даже щебетание соседки репетирующей презентацию своего нового стихотворения, пока я пыталась заполнить этот дурацкий дневник — не вызывало злости.
— Глаза, как хвоя за моим окном,
И я их вспоминаю каждый вечер,
Что опускается вуалью мне на плечи
И входит кошкой в одинокий дом.
Когда же ты услышишь мои стоны,
Я вою зверем о утраченной любви... — и вот дёрнул меня черт вслушаться в её бормотание. Меня слабо впечатлила её трагедия лесоповала с брачным воем, но смеяться над ней не хотелось. На девичьем лице довольно явно проскальзывала какая-то тоска при повторении этих строчек. Оля заметила моё внимание и выглядела уязвлённо, хотя не понятно на что она рассчитывала репетируя вслух.
— Довольно...честно. — пожимаю плечами и перевожу взгляд на окно за которым действительно колышутся лапы хвойных веток.
— Спасибо, жаль этого не услышит тот о ком это...хотя, возможно, он посетит нас в лирический вечер...— складываю в голове 2+2 и перевожу потрясённый взгляд на соседку.
— Оль, ты правда что ли в Ковалёва? — по её покрасневшему лицу понимаю ответ. Мне всегда казалось, что это просто увлечение или какой-то фанатизм, вполне присущий девушкам нашего возраста в отношении всяких красавчиков, но глубина её чувств меня поразила. Хотелось рассказать ей обо всех примерах подлости и лицемерия Миши, что накопились за годы, прикусываю язык что бы не наговорить лишнего. В конце концов особая ненависть всегда доставалась только мне и не имели отношения к Оле.
— Прости, я...просто не думала, что ты серьёзно. — почему-то было желание оправдаться за своё недоверие.
— Я тоже...— неожиданное откровение. Пересаживаюсь на её кровать, всем видом давая понять, что могу выслушать, если это требуется.
И она рассказывает. Как заметила бабочек в животе, когда он коснулся её руки, передавая журнал посещаемости. О снах, что стали её посещать всё чаще, где Ковалёв корчится от боли и тянет к ней руки, но она не может сдвинуться с места, о чувстве опустошения по утрам после этих снов. Об их с Мишей поцелуе в конце прошлого года на последнем субботнике, как она неловко клюнула его в губы в подсобке где хранились принадлежности для уборки и убежала, ничего не почувствовав. Испугалась, что сама себе это обожание придумала. И о прекратившейся летней переписке. После этой выходки она избегала его до конца четверти, а летом он больше не написал. О том как ненавидит себя за то, что убежала и оттолкнула его и как это разбило ей сердце. Как терзало её и мучало то, что она спугнула это "нежное чувство".
Рассказывая, она придвинулась ближе, постоянно заглядывая мне в глаза в поисках поддержки. Разделить с ней ни переживаний о Мише, ни этого "нежного чувства", как явления, я не могла, но стараюсь не выдать растерянности. Прекрасно понимаю почему ей оказалось легче поделиться этим признанием со мной, чем с литеро-дурным клубом. Приобнимаю за плечи и говорю что-то ободряющее, мол ещё одумается, сам прибежит. И в этот момент я поняла, что не имею права лишать ее этой надежды. В конце концов, каждый должен пройти свой собственный путь, даже если он ведет к разочарованию. А в голове вертится только один вопрос, а мог ли и правда Миша разделять Олино "нежное чувство".