– Возможно, – кладу руку на его плечо, стараясь хоть немного поддержать. Беспокойство о чувствах этой странной парочки отвлекает меня от собственных.
– Ладно, я пойду, – говорю я, стараясь звучать непринужденно, – тебе нужно побыть одному. Но не засиживайся, помни про отбой.
Вадим кивает, не поднимая глаз. Видно, что ему сейчас совсем не до меня. Нахожу на ощупь свои балетки и торопливо покидаю поляну: совсем не хочется быть Золушкой.
В коридоре нашего этажа становится еще более душно и неуютно. Кажется, стены давят на меня, а воздух спертый и тяжелый. Я иду к своей комнате, надеясь, что Оли там нет.
К счастью, дверь оказывается запертой, а за ней тихо. Я достаю ключ и тихонько открываю дверь. В комнате темно и прохладно, Ира мирно сопит на своей кровати. Оля, видимо, еще не вернулась.
С облегчением падаю на кровать, чувствуя, как усталость накатывает на меня. Кажется, этот день никогда не закончится.
Как только вернулась Оля, все услышали, даже Ира проснулась и растерянно хлопала глазами, пытаясь узнать нашу соседку. Оля шмыгнула носом и, не глядя на меня, сбросила туфли в угол комнаты. Ткань пышного платья зашуршала, когда она, неловко спотыкаясь, подошла к кровати и рухнула на нее лицом вниз. Я тихо прикрыла дверь и присела рядом, не зная, что сказать.
Я понимаю ее злость. Стать "парой года" с Мишей было для нее чем-то большим, чем просто титул. Это было подтверждение ее красоты, ее значимости в глазах окружающих и, конечно, знак внимания от самого Миши. Но Миша...
Оля резко села, красные от слез глаза уставились на меня.
— Ты завидуешь! — выпалила она, и я почувствовала, как мои слова, мои благие намерения разбились о стену ее обиды.
В горле пересохло. Завидую? Это обвинение прозвучало настолько нелепо, что я на мгновение потеряла дар речи. Я? Завидую Оле, с ее вечными метаниями и неспособностью довести начатое до конца? Я глубоко вздохнула, пытаясь унять волну возмущения, захлестнувшую меня.
— Оля, послушай… — начала я, но она перебила меня, жестом остановив мои слова.
— Нет, это правда! Ты всегда критикуешь меня. Ты всегда смотришь на меня так, будто снисходительно, как родители смотрят на поделку ребёнка, даже если это просто пластилиновое месиво. Ты подсунула мне несчастного Вадима в надежде отвлечь меня на него? Почему ты вообще решила, что у тебя есть право подталкивать меня к кому-то в чувствах? Ты — самый высокомерный человек из всех, кого я знаю, — её голос дрогнул, и я поняла, что она сейчас снова расплачется.
В ее словах была доля правды. Но высокомерие ли это? Или просто желание уберечь ее от разочарований? Этот вопрос повис в воздухе, медленно опускаясь между нами бронебойной стеной, не требуя ответа.
В 10:15, в свободное окно между уроками в пятничном расписании, я сижу в уютном кресле, обитом мягкой тканью, в кабинете школьного психолога. Теплый свет лампы создает ощущение защищенности, контрастирующее с бурей, бушующей внутри меня. Она внимательно слушает мои скомканные ответы на уточняющие вопросы о моём текущем состоянии и старательно записывает каждый из них в небольшой ежедневник.
Меня сильно пугает вчерашняя вспышка. Если обычно я ощущаю панику, которая выбивает меня из ритма, но кажется предсказуемой, то в этот раз это было что-то другое. Мне было почти физически больно от злости и обиды.
После смерти родителей я не плакала. Ольга Дмитриевна говорила, что мой мозг вытесняет травмирующие воспоминания. Я помню, как она объясняла, что это защитный механизм, способ справиться с невыносимой болью. Но я не ощущала боли. Только пустоту. Холодную, всепоглощающую пустоту, которая поселилась внутри и отказывалась уходить.
Вчера же эта пустота, казалось, наполнилась кипящей лавой. Малейшая искра – небрежное слово, случайный взгляд – и все выплеснулось бы наружу, обжигая меня и всех вокруг.
Психолог отрывается от своих записей и смотрит на меня с мягким сочувствием в глазах.
– Тебе нужно научиться проживать эти чувства, а не подавлять их, – говорит она тихо.
– Боль, злость, обида – все это часть жизни. И отрицать их – значит отрицать часть себя.
Я опустила взгляд на свои руки, переплетая пальцы в замок. Я совершенно не знаю, как. И как, например, вести себя, когда ощущаешь обиду? Мне не хочется обсуждать с психологом вчерашние слёзы. Первый шаг – признать её наличие. Дать себе право чувствовать.
Школьный звонок и шум в коридоре сообщают, что время вышло. Я стараюсь как можно медленнее подняться с мягкого кресла, чтобы не выдать своё желание сбежать поскорее.