– Увидимся во вторник, Алиса, – мягко произносит она, вновь склоняясь над своими записями, словно вынося мне заочный приговор.
– Да, вторник. До свидания.
В столовой ко мне снова подсел Илья. Молчаливый, как и почти всю минувшую неделю. Во взгляде его плескалось раздражение, словно само мое присутствие за этим столом вызывало у него чуть ли не физическую неприязнь. Демонстративно развернув свой поднос, он принялся накрывать стол, оккупировав львиную долю пространства. С педантичной точностью разложил приборы, тесня мою скромную трапезу. Осторожно сдвигаюсь, так что часть моего подноса уже не на столе. Но я принимаю свою обиду и своё желание быть здесь – принимаю.
Резким движением возвращаю поднос на место, сдвигая его корзинку с хлебом. Пусть так. Я приму эту неприязнь, но своего права на это место не отдам.
Илья, мой некогда друг, теперь избегал любого контакта, словно я была заразной. В его глазах читалось нечто среднее между разочарованием и упрёком. Каждая встреча в столовой превращалась в холодную войну. Мне казалось, что я оказалась в эпицентре дурацкой пьесы, где все роли перепутались.
Иногда я ловила себя на мысли, что лучше бы проглотила обиду, оставила все как есть. Отстала от его несчастного стола и смирилась с нежеланием больше терпеть моё присутствие. Но каждый раз мне вспоминались его слова на той поляне: "Потому что ты не сопротивляешься".
И эта фраза, словно заноза, сидела в голове, не давая покоя. Сопротивляться. Но как? Как сопротивляться человеку, которому только начала доверять, человеку, который приучил к своему присутствию, почти насильно внедряясь в мою рутину?
Психолог на повторной встрече решила больше молчать, давая мне выговориться, предлагала вспомнить, похожи ли мои приступы на те, что были сразу после аварии. Они не были похожи: раньше я чувствовала только беспомощность и вину, сейчас меня разрывало от обиды и злости.
Оля предпочла настолько меня игнорировать, что при одном из приступов просто ушла, забрав с собой сопротивляющуюся Ирку, которая постоянно предпринимала тщетные попытки вовлечь нас в какой-то общий разговор, почти каждый день. И хотя мы обе знали, что ничего страшного со мной от очередного приступа паники не случится, меня злило чувство, что меня бросили. До ужаса было жаль младшую Ковалёву, которая разрывалась между нами, и, хотя ни одна из нас не ставила её перед выбором и не отказывала в помощи, ей приходилось тяжело.
С каждой новой встречей со школьным психологом становилось только хуже. Она постоянно твердила про важность проживания чувств, про необходимость принимать свои чувства и говорить о них. Кажется, теория о важности проживания своих чувств разбивается о факт того, что у других они тоже есть.
Все её ответы на вопросы: "А как же быть, если оба обижены, кому-то ведь нужно уступить, кому-то проживание этих чувств менее важно?" — были одинаковыми по своей сути, сокращённые до смысла, они скорее значили, что уступить кому-то значит подчеркнуть его важность или "кто больше любит, тот и просит прощения".
Мне ближе было понимание чувств без сложных и витиеватых выражений Оксаны Дмитриевны. Третий закон Ньютона работал всегда: сила действия равнялась противодействию. Эта глупая война была платой за моё желание поступить правильно, как оказалось, правильность тоже была относительной.
Больше я к ней не приходила.
В один из дней после трапезы с Ильёй меня подкараулил Миша, поймав за локоть, оттащил к лестничной площадке.
— За вами смотреть смешно, — начал он вместо приветствия.
— Что, прости?
— Вы с Ильёй как два идиота, может, вам стоит покидаться йогуртом и выпустить пар? — пренебрежение в его словах начинало меня злить. Как всё для него было просто, даже поразительно.
— Не знаю, насколько тебе помогают битвы едой, но тебе не кажется всё это не твоим делом?
— Почему же, он мой друг, меня волнует его благополучие, но я не могу отрицать, что его выбор вызывает сомнения. Перестань упрямиться и поговори с ним.
– А сам-то чего не поговоришь, зачем тебе вообще приставать ко мне? – Я фыркнула, вырвала локоть из его хватки и направилась к лестнице.
Со мной он сейчас тоже отказывается говорить, но думаю, у тебя это получится лучше.
– Может, стоило бы перестать кидаться едой с теми, кто тебе симпатичен? – бросила я через плечо, спускаясь по ступенькам.
– Хм, думаю, я учту это замечание.
Он, конечно, всегда был прямолинеен, но его внезапная забота об Илье казалась скорее неестественной, чем искренним беспокойством.
Миша молчал, наблюдая за мной сверху. Чувствовала, как его взгляд прожигает спину. Мне не нравилось это ощущение, будто я под микроскопом. Его слова заставили задуматься, но признавать его правоту не хотелось.