Он молча ведет меня к машине, открывает дверь. Я опускаюсь на сиденье с тихим вздохом облегчения. Внутри тепло, пахнет чем-то нейтральным, успокаивающим – кожей и легким ароматизатором "свежесть". Он садится за руль, включает двигатель. Поездка начинается без единого слова. И это то, что мне сейчас нужно больше всего. Тишина.
Закрываю глаза и прислоняюсь головой к подголовнику. Усталость накатывает волной. Не физическая, скорее моральная. Все эти события последних дней, этот бесконечный круговорот надежд и разочарований, отчаяния и смирения, вымотали меня до предела. И он это видит. Чувствует. И не требует от меня ничего. Просто везет.
Я благодарна ему за эту деликатность. За то, что не пытается вытянуть из меня слова, утешить банальными фразами. Он знает, что иногда лучшее, что можно сделать – это просто быть рядом, молчаливо поддерживать, предоставить возможность собраться с мыслями, прийти в себя.
Всё, что он говорит мне по итогу многочасовой поездки, в которой я даже успеваю задремать: "Будь с ним помягче".
В глазах потемнело от злости, теперь я действительно могла понять, к чему была эта немногословная просьба. Откровения деда не просто выбивали из колеи, меня словно обдало грязью, чувства метались от желания убежать и желания закатить совершенно детскую истерику. Но я выбрала всё же бегство.
Пусть мы и не были со стариком достаточно близки, мне было тошно от того, что я была так слепа, тошно, что не заметила, как дед окончательно потерял остатки рассудка. Мне, пожалуй, стоило стать его опекуном, казалось, он вовсе не в состоянии оценивать реальность объективно.
На улице было холодно. И хватило же мне ума выбежать в чём попало. Даже на фоне снега окоченевшие руки казались бледными, мороз кусал пальцы, пробирался под наспех накинутый на плечи плед. В дедовых резиновых сапогах с тканевым подкладом было не так уж и холодно, хотя бы ступни могли остаться в тепле. Я уныло брела подальше от злополучного коттеджа — как выяснилось, это всё, что осталось от большой коллекции отцовской недвижимости.
В детстве, да даже ещё пару дней назад, я совершенно не задавалась вопросом, что же стало с моим наследством. Некогда огромным приданным, о котором так часто упоминала мама. Дед сам завязал этот разговор, поведал, что имущество было распродано для поддержания бизнеса на плаву. Старик никогда не занимался им лично, надеюсь, наш юрист имел хоть какой-то контроль над происходящим. Было даже страшно представить, во что с годами обратилась отцовская империя.
Искусственное озеро с одинокой плакучей ивой отражало круг полной луны в мутной оледенелой поверхности. Длинные ветви-нити шуршали по корочке льда с каждым порывом ветра, и звук этот казался почти пронзительно громким в зимней загородной тишине.
Сказанное дедом стучало в висках, словно эхо от частых и гулких ударов сердца. "Ты мавка, стала мавкой, это я, дурак старый, с тобой сделал, я. Так терять не хотел, что сделал". Точно рехнулся, сам себе выдумал сказку. Возможно, сказка эта и помогла ему пережить утрату, заставить себя верить, что сделал всё наиболее возможное для моей судьбы. Вот же выдумал, замуж в семнадцать. Договорился он, видите ли, со старшим Ковалёвым, что мы поженимся с его дорогим сыночком. Это, конечно, могло объяснить пустые вливания денег в загибающийся бизнес отца - он был ценой уговора, тем, на что этот корыстный человек выменял жизнь семнадцатилетнего сына.
Пожалуй, теперь я могла его понять. Понимала, что дед просто потерял голову от горя и хватался за призрачные надежды, что он нашёл выход, что он помог. Понимала, что Миша скорее ненавидел не меня, а то, что я была жирной чёрной точкой в книге его жизни. Я обрывала его надежды, увлечения, возможно, даже надежду на настоящие чувства.
Наверное, дед всегда был таким безумным. Мама редко говорила о нём, о собственном родителе. Бабушка вовсе не говорила о нём. Если я и спрашивала, то она лишь отмахивалась, говоря, что писатели – люди тяжёлые, и вообще, мне не стоило бы связываться с любыми творческими людьми. Было даже что-то ироничное в том, что вопреки заветам почившей бабушки именно дедовыми руками меня пристроили будущей женой человека, который предпочитал своим профильным предметом литературу.
Раньше я всегда боялась этого озера, предпочитая не приближаться даже на сотню метров и выходить в яблоневый сад. Скованное льдом, оно не вызывало прежнего ужаса, и я с любопытством ступила сапогом на лёд. Ива тихо шептала что-то неразборчивое, выбивала шелестящей морзянкой и звала к себе на другой берег. И я шла, шаркая резиновыми подошвами по крепкому льду.
Сад казался пустым и жалким, и если бы я не знала, что по весне на голых, чернеющих на фоне заснеженной земли ветвях разбегутся нежные розоватые цветы, решила бы, что всё яблочное хозяйство погибло в зиме. Интересно, хватит ли мне сил так же распуститься сладким цветом из ничего?