Что-то предательски хрустнуло под сапогом. Мой испуганный вскрик оборвался в пучине пугающих вод. Толща сомкнулась над моей головой, вливаясь в глаза, уши и лёгкие. Вода, казалось, вскипала, быстро обращаясь шуршащей наледью, казалось, что кто-то глухо рассыпал крупу где-то сверху. Пузыри ускользавшего от меня воздуха, что вырывался из моих лёгких в жалкой попытке кричать, мгновенно промерзали, вспениваясь на поверхности, и ломались с хрустом в всплесках ледяных волн.
Словно проваливаясь в кроличью нору, в чёрный непроглядный мрак, я пытаюсь дышать – это было ошибкой. Вдыхаю илистую, казалось бы, такую же чёрную воду, чувствуя, как начинает щипать в носу противный пресный привкус, какой бывает у рыбы. Теперь вокруг было по-настоящему тихо, я больше не слышала того, что происходило наверху, видимо, ушла слишком глубоко. Я и представить не могла, что это озеро могло быть настолько глубоким.
Уши неприятно закладывало, глаза будто ослепли в этой непроглядной пустоте. Я продолжала биться и барахтаться, чувствуя, как меня затягивает всё глубже и глубже.
Плед сковывал движения и начинал душить, обернувшись вокруг моей шеи тяжёлым и липким полотном. Последние силы ушли на то, чтобы от него избавиться. Собственные волосы напоминали водоросли, пугающе колыхаясь где-то рядом с лицом, путались и пробирались в раскрытый в немом крике рот. Паника понемногу отступала, и приходило смирение. Вот так, наверное, умереть было бы и не так плохо: дед бы остался в этом доме без нужды поддерживать прогорающий бизнес, а Миша смог бы просто жить той жизнью, которую бы захотел. Но как же глупо это было сейчас, как же глупо было умереть так, спустя годы после чудесного спасения в страшной аварии, от простой прогулки у ненавистного озера. Быть может, дед и не так безумен, если это и правда судьба, и страх перед большими водоёмами мне в голову вложил какой-то ангел-хранитель.
Вода казалась мне кипятком, кожу жгло от холода, а мышцы сводила судорога. Двигаться было тяжело и больно, словно я пыталась карабкаться в кипящем на плите густом киселе, а не в привычной такой текучей воде.
Тяжёлые сапоги сползли с ног под собственным весом, босые ноги коснулись чего-то мягкого, будто бы даже тёплого. Ил со дна приятно обволакивал ноги, согревая холодные пальцы. И, словно очнувшись от этого нового, заземляющего ощущения, я с ужасом поняла, что я дышу. Дышу, фильтруя в лёгких ледяную воду с привкусом трясины и водорослей, оседающим на языке.
Делаю ещё несколько глубоких вдохов, убеждаясь, что у меня и правда получается дышать, ступая босыми ногами по илистому дну. Попытки хоть что-нибудь разглядеть не увенчиваются успехом, и лучшее, что приходит мне в голову — оттолкнуться. Встаю на обе ноги покрепче и отталкиваюсь вверх, чувствуя, как взлетает моё тело в густой невесомости. И если недавно мне казалось, что время замерло, то сейчас оно словно ускорилось и несло меня обратно к слабо брезжущему и едва различимому свету луны. Где-то сверху всё отчётливее становился зов ивовых веток.
Ладони упёрлись в ледяную корку, к счастью, глубина осталась позади. Встаю на обе ноги, ощупывая такое же мягкое дно ступнями, стараясь принять наиболее устойчивое положение. Выдавливаю всеми последними силами хрустящий покров, делая наконец-то такой желанный вздох морозного чистого воздуха.
Вода, мутная и почему-то тёплая, выливается изо рта. Срыгиваю пресную жидкость, чувствуя, как подкашиваются ослабевшие ноги, и опускаюсь на колени, сжимая в руках крупный речной песок, словно это поможет мне притупить неприятное жжение в глотке. Меня начинает трясти, и я чувствую, как на лбу проступает испарина, а глаза увлажняются.
Ива продолжает что-то шептать, перебирая ветвями на ветру. И этот шёпот словно становится разборчивее, я наконец-то могу попытаться к нему прислушаться, когда вода перестаёт из меня выходить. Он зовёт меня, теперь я почти уверена, что он действительно обращён ко мне.
"То, что мертво — умереть не может. То, что мертво — умереть не может…" — заискивающе шепчут ветви. Я поднимаю взгляд и пытаюсь хоть что-то разглядеть в густой кроне между длинных, звенящих от мороза прутьев. Никого. Видимо, это большое потрясение, почти утонуть, мне мерещится, что со мной говорит дерево.
Прибрежная вода в разбитой мной полынье тихо шуршит ледяной крошкой на промёрзшей поверхности воды, словно поддакивая этому шёпоту. От злости на это я сильнее сжимаю горсть каменистого песка и чувствую, как что-то распарывает мне ладонь. Ржавый рыболовный крючок — ну конечно, словно мне мало. Пытаюсь вытащить его за обрывок лески и только сильнее повреждаю руку. Крепко стиснув зубы, резким движением вырываю его из мягкой кожи, сдерживая крик.