– Я ведь говорил, что всё не так просто. Чем старше ты, тем меньше будет тебя.
– И что же со мной будет? Я окончательно сойду с ума и сожру тебя, а потом кого-то ещё? Ты вообще думал, что будет, если такое случится, например, в школе?
– Не случится. Там рядом твой Обещанный.
Слова резанули мне слух. Я уже слышала это в своих снах. Замечая мою задумчивость, дед решил продолжить:
– Обещанный – что-то вроде ошейника.
Так просто и всё ещё непонятно.
Дед всегда казался мне сложным человеком, он совершенно не умел говорить по-человечески. Мне доводилось однажды читать его черновики, в них он использовал довольно высокопарные формы изъяснений. Бабушка, браня его за глаза, язвительно вспоминала, как он заваливал её "стишками", когда только начинал ухаживать.
Дед отлично умел писать, но вот говорить с людьми давалось ему особенно натужно. В жизни его письменное красноречие испарялось, и он начинал говорить сухо, ёмко и очень односложно, никогда не утруждая себя тем, чтобы объяснить выбранное им сравнение, как сейчас. Ты никогда не мог знать, лягушка она как яблоко, потому что оба зелёные или потому что оба в его кармане. Но и к такому можно было привыкнуть. Признаваясь самой себе, мне часто не хватало той же прямой честности в разговорах с другими людьми. В желудке снова стянулся колючий ком, заставив поморщиться. От всех этих рассуждений я невольно вспомнила лицо Ильи.
– Обещанный – Миша? Ковалёв, – сопоставив несколько фактов, начала я. – Что это означает для меня?
– Что тебе не нужен никто, кроме. Он тот, кого хочет то, что в тебе.
– И тогда оно не навредит другим?
– Если они не будут мешать.
– А если он сам будет против?
– Ты его съешь.
Я подняла испуганный взгляд на старика. По его лицу было ясно, что он не шутит, а от этого его спокойствия у меня засвербело в желудке.
– Съем? Либо его, либо всех что ли?
– У меня нет ответов на все твои вопросы. Я лишь годами собирал общую картинку из обрывков баек и сказок, что-то пробовал и проверял, работает ли оно, – взгляд его скользнул по холщовому мешочку на моей груди. – Я не могу быть уверен, что твое единение с обещанным гарантирует спокойную жизнь. Но могу сказать точно, что если он отвернётся от тебя – ты выпьешь его досуха и человеком больше не останешься.
Больше всего мне сейчас хотелось залепить деду пощёчину, нет, ударить со всей силы, чтобы стереть с его лица это заботливое выражение. Как вообще можно ради призрачной надежды на… что? Выбрать для другого человека почти гарантированную смерть.
В горле засвербило, воспоминания о вчерашней жажде сильно иссушили мне глотку. В горле словно раскалилась шершавая пустыня, не дающая даже сглотнуть слюну, которой начал наполняться рот. Мотаю головой, чтобы прогнать это наваждение, и подношу к носу полынный мешочек, делая глубокий вдох.
– Меня убить можно? – после недолгого молчания, когда удалось взять себя в руки, я нахожу силы снова продолжить разговор. Старик хмурится и качает головой, опуская потускневший и виноватый взгляд.
– Запереть?
– Ты убьёшь того, кто запер, и отправишься за обещанным. Год это даст, возможно, два, но когда ты окончательно перестанешь быть собой, тебя не остановят замки. И моли Бога, чтобы оно не сочло это заточение его предательством.
Он больше не смотрит на меня, боится даже поднять глаза, лицо его быстро перестаёт быть таким сожалеюще-скорбным, и на нём можно разглядеть раздражение. Словно я докучаю ему самыми глупыми на свете вопросами, как, например, почему собачка гавкает.
– Что это, оно?
Взгляд старика проясняется на секунду и снова становится утомлённым. Понять, что за собой несёт эта эмоция, у меня не выходит.
– Ты и не ты. Мавками становятся не только утопленницы-обиженки, но и некрещёные дети. Чтобы отделить тебя от неё, тебе и дали обещанного. Этого могло бы быть достаточно, но…
– Но я утопилась?
Дед молчит, а значит, добавить ему к моим выводам нечего.
– А если бы умер он?
Моя смерть стала точкой старта к пробуждению этой сущности. Пускай такой интерес и мог показаться циничным, но у меня не оставалось выбора, кроме как сохранять прагматизм.
– Ты бы тоже умерла. Для жизни нужно сердце. Живое.
– Значит, убить меня всё же можно. И, выпив его, я так же умру. Это твой план Б?
Лицо старика исказилось в болезненной гримасе, и он резко встал. Я не совсем понимала его злость, этот план стоило бы брать в расчёт, тем более он не сильно отличался от случая плохого исхода. Словно поняв мои мысли, дед бросил на меня свирепый взгляд и вышел, хлопнув дверью.