Гуманитарный корпус, словно крикливая безвкусица, выпирал на фоне сдержанной архитектуры технического, источая приторную зефирность и напускную утонченность, как и девицы из литературного кружка. От фальши и напыщенности обеих категорий меня мутило. По соседству с фисташковой катастрофой, словно в противовес ей, возвышался угрюмый светло-графитовый корпус естественных наук. Многие классы напоминали хорошо оборудованные лаборатории, готовые к химическим опытам и масштабным практическим работам по физике.
Но моим сердцем безраздельно завладел ботанический сад, гордость школы, живое научное пособие, любовно взращенное ученическими руками. Он дышал, благоухал и процветал, являя собой торжество жизни. В третьем, административном, корпусе была дирекция, столовая и актовый зал, там часто занимались участники театрального кружка или школьный оркестр.
Именно здесь, в лабиринтах канцелярии, нужно было выбирать обязательные секции и подавать список предметов на текущую четверть. Каждый ученик волен был сам определять свою образовательную траекторию, выбирая профильные предметы. Существовал лишь минимальный порог часов, своеобразный образовательный минимум, который приходилось посещать, однако возможность сгруппировать расписание, сделав акцент на любимой дисциплине, давала ощущение свободы. Впрочем, и вовсе обойтись без профильного предмета было нельзя. Мой выбор пал на ботанику.
Аллея, асфальтированной нитью, соединяла корпуса, укрывая в своих хвойных объятиях белок, чьи рыжие хвосты часто мелькали за окнами кабинетов. Рыжее братство процветало, благодарно принимая угощения от учеников. Уход за палисадником и искусственным парком так же входил в юрисдикцию ботанического кружка.
Вдоль аллеи тянулись фонари, отбрасывая по вечерам мягкий желтоватый свет на лавочки на которых многие проводили свои большие перерывы. Казалось, каждый уголок учебной территории был окутан заботой: освещен и наблюдаем. И все же, эта всепроникающая безопасность, эта вездесущая слежка, почему-то не дарила чувства покоя, а, напротив, вызывала тревогу.
Аллея протянулась до четырех корпусов общежития, один из которых полностью принадлежал педагогам, как я слышала от старших соседок, для них были оборудованы полноценные квартиры, многие приезжали со своими детьми, что еще не доросли до возраста поступления в наш пансион. Такие преподаватели проживали здесь круглогодично, вместе с персоналом. Второй корпус отводился для остальных сотрудников с семьями или супружеских пар, хоть и апартаменты там были скромнее, чем в педагогическом.
По обе стороны от них, словно рассаженные в разные концы класса дети, раскинулись корпуса женского и мужского общежитий. Стадион и корпус спорта, были в максимальном удалении от жилых корпусов, к нему вела узкая полоса асфальтированной дороги, прямо через природный ельник. Там всегда дышалось легче, свежее, а между крон сновали крупные, важные вороны, словно стражи этого зеленого царства.
Самое оживленное скопление учеников сейчас наблюдалось у корпуса администрации. Обступив лавочки и беседки, гудящая толпа учеников замерла в томительном ожидании открытия столовой. Двое охранников и трое учителей, казалось, безуспешно пытались упорядочить этот хаотичный рой, выстроить по классам. Их фигуры казались такими незначительными, почти комичными, на фоне неугомонного моря детских голосов. Издалека вся эта сцена напоминала оживленный муравейник, но среди пестрой массы выделялся один узнаваемый ориентир — басистый голос преподавательницы и яркое пятно лазурного банта, неизменно украшающего ее шею. Всегда лазурный почти небесно-голубой, менялись лишь фактура атласных шарфов и их оттенки.
Сверяясь с часами в телефоне, убеждаюсь, что пропустила ужин. До заветного часа оставалось меньше двадцати минут. Теоретически, можно было успеть, но только если приложить неимоверные усилия. Мама бы точно не одобрила такую беспечность. В животе болезненно скрутило, словно в ответ на уколы совести. Так часто бывало, когда мысли о родителях настигали в моменты уязвимости.
Я почти перестала бередить прошлое, но эхо маминого голоса нет-нет да и шептало в голове. Три года без них пролетели, словно в тумане. Опекунство оформили на дедушку. Он решил оставить меня в старой школе, и я не возражала, стараясь не обременять его своим присутствием. Из-за формы обучения мы виделись лишь по праздникам и на каникулах, создавая иллюзию, что ничего в наших жизнях не изменилось.