Почему он так остро отреагировал на моё предложение. Ведь я всего лишь пыталась предусмотреть все возможные сценарии, обезопасить нас от неожиданностей. Или, может быть, дело было не в плане, а во мне? Возможно, в его глазах я все еще оставалась наивной девчонкой, не способной понять всю серьезность ситуации.
После разговора со стариком больше всего хотелось проснуться, чтобы вся эта нелепица просто оказалась каким-нибудь температурным бредом. Слова деда, словно осколки стекла, врезались в память, оставляя за собой лишь раздражение и недоумение.
Если подумать, то я бы смогла понять деда: его упрямая логика в какой-то мере работала. Ему просто было жаль меня, было жаль меня потерять. Но именно его ошибки и его повёрнутость на подобных вещах, скорее всего и лишили его когда-то времени с дочерью, лишили времени со мной.
Но что-то во мне совершенно ему не сочувствовало. Если он всегда был таким упрямым и радикальным в своих решениях, то я могла понять и бежавшую от него семью.
Всё, что я понять не могла – за что такой пласт "счастья" выпал на долю Ковалёва. Наверное, только его мне сейчас было искренне жаль.
Поджимаю ноги ближе к груди и обнимаю себя. Внутри всё ещё клокочет злость ко всему происходящему. Замечаю, что в каждом углу моей комнаты почти под потолком висит по небольшому пучку сушёных трав, перетянутых бечевой. Такие пыльные и хрупкие на вид. Интересно, насколько давно они здесь? Как долго я предпочитала даже не замечать это?
Раньше мне казалось, что я хороший человек, по крайней мере, я старалась быть им. Неприятно, наверное, во всём этом было не оказаться человеком вообще.
Смотрю на собственные руки, вытянув их перед собой. Пальцы подрагивают, кожа на них в лёгких царапинах, но на месте вчерашней раны осталось только небольшое покраснение и полоса кожи, будто чуть более гладкая, с не таким чётким рисунком. Коленки точно такие же, как обычно. Палка, палка, огуречик – вот и вышел человечек. Смешно.
Поднимаюсь рывком, открываю створки шкафа. В нём, в самом дальнем углу, стоит старый тренировочный меч. Он уже совсем не подходит мне по росту, но для разминки сойдёт.
Вечер казался не таким жутким, как раньше. Окна моей комнаты всегда выходили на это чёртово озеро. Оно пугало меня сколько я себя помню, особенно с наступлением темноты. Казалось бесконечно глубоким. Но больше я в себе этого чувства не находила, всё ещё сторонилась его, но больше не боялась.
Сейчас я смотрю в зеркало, и только край окна с зловещим озером попадает в поле моего зрения. Многие мои ровесницы проводят время перед зеркалом, выискивая в себе червоточины или, наоборот, любуясь достоинствами. Сейчас мы действительно похожи: я пытаюсь найти в своём лице признаки того, что со мной что-то не так, что-то, что выдаёт во мне самозванца. И я не нахожу.
Люди тоже, скорее всего, не замечают этого. Они сторонились меня из вежливости, когда я вернулась в школу после аварии, они часто замолкали, переставали смеяться и шутить, стоило мне войти в класс. В их глазах всегда было это уродливое сочувствие, такое перемешанное со страхом и неловкостью.
Я начала избегать их, чтобы не доставлять им лишних неудобств. А потом это стало взаимной привычкой. Это никогда не расстраивало меня, меня вообще мало что расстраивало.
Школьный психолог говорила, что это нормально – просто у меня такой способ проживать эту травму. Способ, наверное, тоже стал привычкой.
Я не чувствовала себя одинокой или того, что мне не хватает общения. В конце концов, у меня всегда была хаотичная и бестактная Оля.
Она никогда не чуралась скандалить со мной из-за мелочей или делиться сплетнями, которые мне очевидно не были интересны. Даже когда старшие соседки делали ей замечания, стараясь быть со мной обходительными, словно я хрупкая китайская ваза, Оля могла просто взять моё печенье, к которому я бы сама даже не прикоснулась, и скормить его мне, рассказывая, в кого влюбилась в этом году Кристинка, её подружка детства.
И я слушала, даже не замечая, что я вообще без понятия, кто такая эта Кристина, и что добрые две трети этого печенья проглотила сама Оля. Она не замечала, что я самозванка и не давала замечать это мне. Её болтовня, обычно раздражавшая, стала моим спасительным кругом.
Мне стало смешно. Из груди рвался злой истеричный хохот. Какой толк был в том, чем я так старательно окружала себя? Паршивый живой мертвец. Бомба замедленного действия. Когда умер дважды, разве может быть страшно умереть в третий ?
Линия жизни Ковалёва была перечёркнута ещё в тот день, когда он стал обещанным для мёртвой. Но смогу ли я сама убить его ? От подступившей жажды снова стало дурно.