Ноги мягко приземляются на самую макушку сосны. Ни одна ветвь на ней не шевельнулась, и я толкаюсь снова, перепрыгнув на следующую. Ни одна птица не пугается моего приземления, ни одна иголка не падает от моего прыжка. Кажется, что как бы сильно я ни оттолкнулась, всё это не имеет значения. От таких прогулок есть странное чувство невесомости, словно ты ступаешь по твердеющему воздуху, словно воздух теперь не просто вода, а густая трясина, жидкая, если не ступать по ней уверенно, зыбучая, если остановиться. Поэтому я быстро перебираю ногами, продолжая свой странный побег, прошмыгиваю над всеми камерами наблюдения, как какой-то Питер Пэн.
Внутри меня чистый восторг. Яблони были ниже, как и дом. Я ещё не бывала на такой высоте, и мне действительно на доли секунды кажется, что я куда-то лечу. Но приходится напомнить самой себе, что моя сказка не добрая.
На земле так же не движется ни одной хвойной иглы, не хрустит ни одна снежинка, я продолжаю быть невесомой, не оставляя следов на тонком снежном покрове. В темноте низины на поваленном бревне кто-то лежит. Поза его расслаблена, руки висят и сначала мне даже кажется, что человек без сознания. Но он просто спит.
Илья… Почему он такой упрямый ? А если бы я не пришла он бы решил замёрзнуть здесь насмерть или заработать воспаление лёгких ? Вот же чёрт. Если я и стала хуже чувствовать холод, то другие нет. Илья, конечно спит, но это совершенно не безопасно для него.
Трогать его страшно, я помню как было тогда. Стоит мне протянуть к нему руку, как желудок скручивает и пронзает тысячей игл. Я открываю рот от боли стараясь дышать, непроизвольно из моего рта капает слюна, словно кто-то хорошо мне врезал, выбивая из меня дух. "Она" в ярости, потому что мы не можем касаться других, "Она" не хочет касаться других. Хочется взвыть, потому что все внутренности словно раздирает. Я слышала про такую пытку, когда крыс оставляли на человеке и накрывали ведром, а потом грели это ведро, что бы грызуны выедали себе путь наружу. По ощущениям действительно похоже.
- Хватит. Прекрати.
Я не знаю как давно я начала говорить с ней. Но иногда это помогает. Я снова пытаюсь протянуть к нему дрожащую руку и сейчас мне словно кто-то разбивает костяшки в ней молотком. Я смотрю на собственные пальцы с ужасом, но понимаю, что каждый из них цел.
- Если он умрёт обещанный расстроится.
Боль становится чуть тише. "Она" думает.
- Мы должны помочь, если друг обещанного заболеет, а друг обещанного ждал здесь нас - Обещанный нас не простит.
Снова пытаюсь дотянуться до спящего, в этот раз мне не выламывает кости, но рука горит, будто я пытаюсь потрогать раскалённую конфорку.
Аккуратно, чувствуя как плавит кожу, я касаюсь его плеча, Собираюсь с силами и толкаю его. Приходится закусить губу что бы не зашипеть от боли. Но она всё ещё остаётся терпимой. Я чувствую, что у меня горят щёки, а на лбу выступает испарина.
-Пожалуйста, нам нужно его разбудить. - упрямо торгуюсь я, толкая снова, боль отступает, но жжение остаётся. Илья вздрагивает и открывает глаза, сонно хлопая ресницами. В его взгляде сначала проскальзывает растерянность, затем узнавание и, наконец, облегчение.
– Ты… пришла, - шепчет он, пытаясь приподняться на локте. – Я думал, замёрзну тут к чертям.
Я молча киваю, не в силах произнести ни слова. Голос словно застрял где-то глубоко внутри, скованный болью и страхом. Вместо этого я протягиваю ему руку, предлагая помощь. Илья смотрит на мою ладонь с сомнением, но это мне должно быть страшно, я всё ещё пытаюсь торговаться в своей голове, думаю, он не поймёт, если я продолжу делать это вслух.
– Что с тобой? Ты вся бледная, - спрашивает он, нахмурив брови.
– Всё в порядке, - лгу я, стараясь улыбнуться. – Просто немного замёрзла. Пойдём, нам пора.
И когда он решается взять предложенную руку, я сдаюсь и одёргиваю ладонь. Только от его решения коснуться "Её", ярость и жжение возвращаются в каждую конечность. Смотрю на собственные босые ноги: от них не остаётся даже следов в снегу, но мне кажется, что снег должен таять на добрые пару метров вокруг.
Он смотрит растерянно и хмурится, наверное, со стороны это выглядит как насмешка. Илья пытается что-то сказать, но его лёгкие раздирает приступ кашля. Он почти задыхается, а в уголках его глаз собираются слёзы. Мне страшно коснуться его, эту боль действительно тяжело выносить.
— Да хватит! Он же правда так помрёт! — от злости я говорю это вслух. Зимин смотрит на меня со страхом, не знаю, ему страшно от того, что он сейчас выплюнет свои лёгкие, или от того, что я кричу непонятно что и непонятно кому.