Этот последний урок тянулся предательски долго.
Илья, как и полагалось, отсутствовал, а без него Миша вёл себя отстранённее, чем обычно. Если быть честной, он не подавал никакого вида, что хоть сколько-нибудь озабочен отсутствием друга. Возможно, они так и не помирились в течение каникул, но даже если и так, неужели можно оставаться таким безразличным? Это даже немного злит.
Все в школе сейчас шептались об этом, а кто-то и вовсе вспомнил эту дурацкую байку о призраке административного корпуса. Только на этом уроке я передала больше трёх записок, любители сплетен всё никак не могли успокоиться.
Наверное, в этом году Илья был полноправной звездой. Всё самое обсуждаемое было связано с ним, так странно, ведь раньше он никогда не был участником каких-то больших историй, что потом пережёвывали и перевирали всей школой.
Краем уха я даже слышу, как пара девчонок позади меня шепчутся о том, чтобы навестить его позже в медкорпусе. Кажется, девушки плохо понимают, как устроены изоляторы.
Миша закатил глаза и отвернулся к окну, видимо тоже уловив трёп соседок. Этот жест показался мне таким фальшивым, что я невольно фыркнула.
Бедной Августе Валерьяновне пришлось шикать на всех шептавшихся, постоянно отвлекаясь от своего восторженного выступления с интерпретацией "Грозы" Островского.
С таким обожанием и трепетом она рассуждала о строгости жизни и хрупком девичьем сердце, роковых встречах и других тяжбах судьбы. Мне было даже немного тошно слушать такое зефирное трактование.
Пробегаюсь глазами по тексту, следуя за её пересказом прочитанного. И мне начинает хотеться принять душ, чтобы вышоркать с кожи то, во что меня втягивает этот урок. Спорить с трагичностью пьесы или гениальностью автора не хотелось, вся эта драмма передаётся им отлично, в конце концов мне ведь и правда захотелось отвернуться что бы не подглядывать в такую глупую человеческую трагедию.
Августа попросила нас высказать своё мнение каждого из присутствующих. Первой вступить в эту дискуссию решила Света.
Преподаватель слушает её точку зрения очень внимательно, чуть приоткрыв рот и картинно приложив руку к груди. Свете Катю было жаль: жаль её любовь к Борису, жаль преданного Кабанова. А мне ещё больше хочется помыться, когда Августа соглашается с ней, поправляет свой атласный шарфик и манерно смахивает с уголка глаз незримую слезинку.
Уши Оли, сидевшей на первой парте, краснеют, и я понимаю, что это из-за её искреннего негодования. Девушка почти готова взорваться и разразиться злой тирадой. Такие девушки, как Брюллова, не выносят подобных героинь. Ей ближе и понятна гордая верность Татьяны Лариной, мне даже сложно представить, как тяжело было сдерживать возмущение, выслушивая открытое одобрение и оправдание такой легкомысленной героини.
Влад мягко касается её руки, и девушка немного успокаивается, это можно понять по опустившимся плечам. От такой милой идиллии меня отвлекает чей-то нервный смешок.
По аудитории прокатывается волна шепотков. Кто-то поддерживает мнение Августы, кто-то возмущенно фыркает, пряча усмешку за ладонью. Я ловлю себя на том, что барабаню пальцами по столу, пытаясь хоть как-то выплеснуть нарастающее раздражение. Нет, мне не жаль ни Катю, ни Бориса, ни тем более Кабанова. Мне жаль потерянное время, потраченное на обсуждение бессмысленной драмы.
Преподаватель продолжает с упоением разбирать мотивы героев, не обращая на оживившийся класс внимания. Чтобы хоть немного себя развлечь, я принимаюсь разглядывать других ребят, пытаясь угадать их мнение по теме.
Ковалёв смотрит в окно с какой-то неразумной сосредоточенностью. Вот кого действительно должна потешать "безысходность" героини. Он наверняка чувствует эту безысходность почти каждый день, когда видит меня. Даже не подозревая, что уготованное ему несколько хуже простого договорного брака.
Наблюдая за ним сейчас, я, наверное, впервые думала о нём как о простом мальчике-подростке. Интересно, была ли у него возлюбленная? Нравился ли ему кто-нибудь? Убежал бы он, узнав всю правду?
Звонок отвлекает меня от этих мыслей, но я успеваю заметить, как от звука вздрагивает сам Ковалёв. И о чем только он мог так задуматься, не о том же, чтобы утопиться от несчастной судьбы?
Наспех побросав вещи в сумку, я сразу ускорила шаг, чтобы раствориться в толпе, чувствуя, как легкий румянец заливает мои щеки. Нужно было уйти, пока меня не заметили. Пока не начали задавать вопросы. Пока не пришлось объяснять, почему я прячусь. Но Инга окликает меня у самых дверей, и я замираю, как олень в свете фар. От вопросов друзей всё равно бы не вышло бегать вечно. И я уже была готова сдаться, когда кто-то крепко схватил меня за под руку и потащил за собой из кабинета.