Заметив моё замешательство, он прочищает горло и уточняет:
— Мы же с тобой в одной лодке. Я раньше злился, что ты знаешь, но не подаёшь виду, что живёшь так, словно за нас ничего не решили. Я даже надеялся, что тебя просто это устраивает и стоит тебе меня возненавидеть, как помолвку отменят, но… Прости, я не знал, что ты и сама не была в курсе этого.
Его слова заставляют меня вздрогнуть. Он действительно думает, что я знала? Все эти годы я жила в неведении, ощущая лишь смутное беспокойство, словно надвигающуюся грозу, но не понимая, откуда она придет. И теперь, когда буря разразилась, он упрекает меня в том, что я не пряталась от нее заранее.
— Ты не понимаешь, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я ничего не знала. Ничего. Если бы я знала, я бы… я бы что-нибудь сделала.
Мы продолжаем говорить о разном: он говорит о дурацкой навязанной свадьбе, я говорю о том, что он, скорее всего, будет мёртв вскоре после того, как мы закончим школу. Если он вообще успеет её закончить. Я не могу осуждать его за невозможность принять меня или невозможность относиться ко мне хорошо, я могу понять его. Я могу, но "Она" — нет, и мне страшно, ведь скажи он хоть что-то, что "Она" сочтёт предательством, — ему конец.
Тишина повисла между нами, густая и липкая, как патока. Он смотрит куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть там ответ на все свои вопросы. Я молчу, давая ему пространство. Знаю, как ему тяжело.
Я боялась за него. Боялась того дня, когда "Она" решит, что он зашёл слишком далеко. Боялась его смерти, хоть и говорила о ней с пугающей легкостью. Потому что за этой легкостью скрывалась отчаянная надежда — надежда на то, что он выберет жизнь.
В его глазах мелькает тень сомнения, но он быстро берет себя в руки. Он подходит ещё ближе, так что я чувствую его дыхание на своей щеке. Хочется отстраниться, но я терплю, мне важно услышать его видение сейчас.
— Я запутался. Я не знаю, кому верить и что делать.
Поднимаю на него взгляд. В его глазах плещется боль, такая знакомая и понятная мне. Я вижу в них отражение собственных страхов и сомнений. Хочется обнять его, сказать, что все будет хорошо, но я знаю, что это ложь. Ничего не будет хорошо. По крайней мере, не сейчас.
— Просто будь осторожен, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.
Он усмехается, горько и безнадежно, отступает на шаг, словно обжёгся о моё присутствие, о ту правду, которую я невольно транслирую.
— Осторожен? С кем? Со всеми?
В его голосе слышится отчаяние, неприкрытая мольба о помощи. Я понимаю, что он ищет во мне опору. Но я не могу ему её дать. Я сама тону в этом хаосе, едва удерживаясь на плаву. Он словно маленький ребенок, потерявшийся в огромном лесу. И я, стоящая рядом, не могу протянуть ему руку, не могу вывести его на свет.
Я не знаю, что сказать. Как объяснить ему, что мир вокруг нас – это далеко не всё, что существует на самом деле. Могу ли я действительно рассказать ему о том, что знаю? Сможет ли он вообще поверить мне? Он ждет ответа, и я чувствую, как давит на меня этот груз ответственности. Я не могу обмануть его, не могу дать пустых обещаний. Парень все еще ищет во мне опору, но, кажется, начинает понимать, что её нет.
— Идём. — Я перехватываю его руку, переплетая наши пальцы, и сворачиваю с общей аллеи. Говорить с ним об этом в школе было бы совсем глупо.
Его пальцы судорожно сжимают мои, словно боясь, что я исчезну, растворюсь в воздухе. Здесь, под сенью вековых деревьев, кажется, время замедляется, а звуки внешнего мира приглушаются. Хочется верить, что здесь, в этой тишине, будет легче найти нужные слова.
Мы останавливаемся у высокого бетонного забора, который отрезает территорию школы от леса. Смотрю на него, пытаясь понять, готов ли он услышать то, что я хочу сказать. Его глаза по-прежнему полны надежды, но в них появляется и тень сомнения. Я знаю, что сейчас решается многое. Если он не поверит мне, если отвергнет то, что я хочу ему рассказать, я потеряю его навсегда. И это не глупое преувеличение, ведь "Она" не простит, если он от нас отвернётся. Но я не могу солгать ему, не могу продолжать делать вид, что всё не так страшно.
— И что здесь? — он с недоверием озирается по сторонам, касается шершавого бетона рукой, чуть надавливая на стену. — Нам, по-хорошему, уже пора переодеваться на тренировку. Куда ты меня притащила-то?
Сейчас он обычный Миша, немного задиристый и раздражённый. Он нервно отбрасывает мою руку, хмурится и отступает от меня на шаг. Я почти готова передумать, в таком настроении он точно не поверит, но выхода уже будто и нет. Если я отступлю сейчас, он точно решит, что я совсем не дружу с головой. Если итог один — пусть хотя бы знает правду.