Громкие голоса учеников тонули в неожиданно низком, почти мужском тембре голоса преподавательницы литературы, ее миниатюрная комплекция создавала еще больший резонанс. Несколько воронов сорвались с ограждения на крыше главного корпуса и унеслись в сторону темнеющего ельника.
Наверное, подобные предполагались и здесь, но почему-то их постройка не ушла дальше заливки бетонных поребриков. Если честно, это действительно казалось странным. Впрочем, странным казалось многое.
Ходили слухи, что и ограждения эти появились не сразу. Говорили, лет десять назад с крыши администрации бросилась ученица. Решила, видно, что исключение из школы — конец жизни. О том что именно стало причиной отчисления прижилось много версий, самой популярной была — тайная подростковая беременность, которую шепотом передавали младшие классы. В памяти всплывали первые вечера в общежитии, когда все девочки, одиннадцати-тринадцати лет, собирались в одной комнате перед отбоем. Гасили свет, и в тусклом свете уличных фонарей, заползавшем в окно второго этажа, рассказывали страшные истории.
Школьная легенда гласила: призрак несчастной явится за тобой, если ты повторишь ее ошибку. В десять лет, будучи наивной первогодкой, я впечатлялась и боялась даже смотреть в сторону мальчишек в столовой, как и многие мои одноклассницы. Но в тринадцать мне казалось, что такая трактовка легенды — не что иное, как инициатива нашего завуча. Как бы то ни было, эта трагедия осталась темным пятном на истории школы. Репутацию, конечно, не запятнала, прямой вины администрации или травли от других учеников доказано не было, но парапеты все-таки установили.
Я никогда трагедии этой истории не понимала. Меня никогда не посещали мысли о самоубийстве. Сдаться, вот так просто прыгнуть в пропасть? Абсурд. Сдаться — значит, позволить одержать верх кому-то или чему-то: жалости к себе, ледяному безразличию окружающих, отголоскам старых травм или обид, гнусным издевательствам Миши. Это означало бы, что он сломал меня.
Конечно, хотелось другого, большего — такова уж слабость человеческой натуры, вечное стремление к недостижимому. Но практика благодарности и принятия — вот что действительно помогало. Словно целительная сила, она день за днем выстраивала стержень внутри.
Терпение —истинная благодать. Раз уж Ковалёв решил донимать меня в этом году с удвоенным рвением, это отличная возможность отточить эту добродетель.
Если раньше наши стычки случались раз в полтора-два месяца, то в предвыпускном классе в первую неделю учебы мы столкнулись уже дважды. Научиться понимать и принимать его выпады — это одно, но искренне пропускать язвительные насмешки мимо ушей, не возвращать злобу и не впускать её в сердце — пока не удавалось. Это сложно было назвать обидой, обидно не было. Но был в этом какой-то фатализм. Есть я, есть Ковалёв, и мы обречены отталкиваться, словно два одноименных полюса магнита. Инициатором этих столкновений всегда выступал он, а мне лишь оставалось гадать: "За что?". Ведь всему есть причина, у всего есть начало, своя точка отсчета. Вспомнить, что бы мы когда-то так крепко рассорились, я не могла. Да и длится это уже целую вечность. Возможно, когда-то я нечаянно уселась на его куличик в песочнице или раздавила любимую гусеницу сандалией, когда неслась за дворовым котом по диагонали игровой площадки. И он до сих пор не может мне этого простить.
Рассмеявшись от собственных мыслей, поднялась с нагретого солнцем бетона, прижимая шлем к боку. Освободив волосы от плена резинки, ощутила, как прохладный ветер игриво рассыпает пряди по плечам, а кожа головы блаженно покалывает, наслаждаясь долгожданной свободой.
По пути к раздевалке я не встретила ни единой души. Даже беглый взгляд на поле не выявил ни намека на украшения, ни признака праздничной подготовки. Разочарование из-за отмененной тренировки отодвинуло на задний план опасения быть застигнутой в закрытой зоне. Переодевшись в спортивный костюм, я бережно уложила Кендоги в сумку. Ступни, словно отвыкли от плотного плена обуви, шнуровать кроссовки туго не хотелось. Шлем остался в шкафчике — та малая толика личного, что у меня было в этой школе.
Наушники в уши — неспешные прогулки после тренировок были ритуалом восстановления внутреннего равновесия, хрупкой передышкой перед возвращением в бурлящую, конфликтную реальность. Уже у дверей по спине пробежала ледяная дрожь, давящее предчувствие сковало грудь. Дверь не поддавалась.