Официально Ковалёв тренируется вместе со мной в качестве спарринг-партнёра. Неофициально, у него стал быстрее исчерпываться ресурс, не позволяющий его одержимости влиять на него. Сейчас ему нужно очень много контактировать со мной, чтобы оставаться в ясном рассудке достаточно долго. Почему-то после "закрепления" с Обещанным мне наши разлуки даются намного легче, словно теперь не Мавка преследует Обещанного, а он гонится за ней.
Большую часть дня мы стараемся сохранять приемлемую дистанцию, на самом деле мы просто стараемся находиться как можно дальше друг от друга во избежание каких-либо триггеров. И эта осторожность выдаёт нас почти с головой. Сторонним наблюдателям не составляет труда заметить, что наши отношения меняются. То, как мы старательно друг друга сторонимся, не остаётся без их внимания: людям нравится судачить о разной ерунде.
Сейчас, растянувшись на спортивных матах, как ленивый кот, он щурится в лучах вечернего солнца и играет с моими волосами: перебирает пальцами непослушные локоны и смотрит. Я чувствую его взгляд, и стоит мне повернуть голову влево, безо всякого сомнения, наши взгляды встретятся. То, что он пялится всякий раз, почти не моргая, начинает меня раздражать. В конце концов, что такое он всё надеется там увидеть?
Едва ли он вообще может различить моё лицо за гнездом кудрявых волос, или он просто рассматривает странные переплетения спутанных завитков, как рассматривают ковры на стене. Совершенно без всякого смысла.
Перебирая и распутывая их, он никогда не делает мне больно, разделять пряди на аккуратные локоны у него выходит на удивление аккуратно. Выпутывая кудряшки по одной, он медленно оттягивает их за кончик и опускает, наблюдая, как они медленно стягиваются обратно в небольшие пружинки. А потом плетёт из них тоненькие косички, которые теряются в остальном буйстве волос почти бесследно. Теперь я всегда хожу лохматая лишь наполовину.
Интересно, он уже плёл их до этого? Возможно, Ирке и плёл. Было бы любопытно узнать, но я не спрошу.
Мы не разговариваем. Даже если теперь мы и видимся чаще и дольше, говорить друг другу нам нечего, не о чем. Странная из нас получается "парочка": друг в друге нас мало интересует даже простое "как прошёл твой день?". О познаниях про любимый цвет или фильм не идёт и речи.
Не могу сказать, что мне не приходит в голову поболтать с ним о чём-то простом, например расспросить о тех же косичках. Узнать о нём хоть что-то как о человеке. Я никогда прежде не интересовалась его жизнью, возможно, и начинать не стоит. Обо мне он тоже не расспрашивает.
Да и всякий раз, когда вопрос готов сорваться с моих губ, я натыкаюсь взглядом на его совершенно пустые и безжизненные глаза.
Эта опустошённость делает его льдисто-серые глаза совсем уж неестественными, напоминающими мне глаза рыбы на прилавке магазина, мёртвые и подёрнутые тонкой пеленой бельма. Говорить с одурманенным Мавкой парнем у меня нет никакого желания. Что об этом думал в минуты просветления он сам, я тоже не знала.
Сейчас он дышит ровно, играя с моими волосами, но взгляд его остаётся заворожённым, туман в глазах немного проходит, но он остаётся лишь слабой тенью самого себя.
Прихожу к выводу, что я даже скучаю по его простым и осознанным действиям, по его раздражению во взгляде и кривой надменной ухмылке. Даже во время основных тренировок, когда день уже близится к концу, ему всё сложнее и сложнее становится следить за выпадами оппонента, движения становятся заторможенными. Зато выбор его как партнёра для дополнительного спарринга не вызывает у тренера подозрений. Он сейчас вообще согласится на что угодно, и его мало радует, что оба его лучших спортсмена остаются не у дел накануне больших соревнований.
Но с каждым днём мне кажется, что чем больше мы проводим времени вместе, тем меньше от Миши, настоящего Миши, остаётся.
В течение первых двух-трёх недель ему вполне хватало получаса раз в два-три дня после дополнительной тренировки. В то время мы ещё действительно тренировались. В спаррингах со мной его заторможенность уходила, и мне самой было приятно наконец-то атаковать в полную силу.
Но сейчас… Сейчас все отведённые под нас полтора часа мы проводим лёжа на матах. Он изредка касается моего лица, заправляя за ухо выбившиеся пряди, перебирает мелкие косички. То, что он всё дольше и дольше остаётся заторможенным и пытается касаться меня всё больше и чаще, не может не вызывать беспокойство. И нам приходится отказываться от тренировок, чтобы успеть восстановить его силы. Возможно, дело ещё и в том, что Мавке этого мало. Миша остаётся джентльменом и не позволяет себе ничего больше, чем случайные прикосновения к щекам и игры с волосами. Но пока этого хватает, чтобы он мог оставаться стабильным.