Обычно к концу тренировки он снова напоминает себя, уставшего, отстранённого, но всё равно себя. Со стороны может казаться, что у него наблюдаются все симптомы выгорания. Ему даже назначают принудительные сеансы у школьного психолога, подозревая нервный срыв. Ни на одном из них он так и не появляется.
Многие в школе, в том числе и преподаватели, легко связывают его состояние с навалившимся стрессом из-за предстоящей свадьбы. Немудрено, что от таких переживаний в семнадцать легко потерять и сон, и аппетит, и самого себя.
С Ильёй всё сложнее. Он возвращается в класс спустя две недели и, сказать честно, выглядит едва ли лучше Миши.
Из тех же слухов я узнаю, что ничем хорошим для него этот ночной променад не закончился. Кроме времени, проведённого в больнице после воспаления лёгких, он оказался на грани отчисления: ещё хотя бы один мелкий проступок с его стороны, и его запросто исключат.
Он сторонился и меня, и Ковалёва, покинул поле боя за наш странный стол в слепой зоне всех учеников и дежурных. И, как я опять же слышала, отказался от участия в совете.
В этом, конечно, были и свои плюсы, например, мне не пришлось выдумывать никаких оправданий, отвечая на его вопросы о случившемся. Не пришлось объясняться за странные встречи с Ковалёвым и то, что мы с ним используем завтраки и обеды как возможность для его подзарядки, осторожно переплетая пальцы под столом. И не пришлось снова терпеть это ужасное чувство, словно кто-то срывает плоть с костей.
И несмотря на все плюсы, что я смогла для себя найти, мне всё ещё было грустно. Почему-то казалось, что Илье можно было доверить нашу странную тайну. Можно было бы спросить совет, вместе было бы легче придумать, как и чем помочь Мише. Но, разумеется, всё это было лишь моим желанием, просто я хотела, чтобы мне так казалось.
Из размышлений меня возвращают звуки копошения со стороны Ковалёва, он ерзает и вроде бы пытается подняться, видимо, подбирая более удобное положение. У меня самой уже всё затекло, но я упрямо смотрю в кем-то старательно выбеленный потолок, всё ещё не в силах обернуться на то, чем становится высасываемый Мавкой парень.
Сухие, заветренные губы касаются моего виска, холодные и такие шершавые, что появляется чувство, что кто-то просто царапает кожу. Жмурюсь и терплю это непривычное прикосновение. Доверяю, наверное, так нужно.
Мавка во мне заходится от восторга, но я учусь, каждый день стараюсь отличать её от себя. Новый лёгкий поцелуй чуть ниже скулы, и я чувствую, как начинают гореть мои щеки, сердце колотится чаще. Рот наполняется слюной, и внутри всё скручивает от отвращения к самой себе.
Хищная дрянь, она хочет поглотить, сожрать или высосать остатки жизненных сил. Не хочет для него ничего плохого? Ха. Она не хочет для него ничего по-настоящему хорошего. И с каждым днём мне всё больше кажется, что Ковалёву живым из этого не выбраться.
Остаётся призрачная надежда, что брак ублажит её, и тварь наконец-то насытится тем, насколько Обещанный станет принадлежать "Нам". Головой я, безусловно, понимаю, узнавая её звериную натуру, что нужно Мавке вовсе не венчание, а то, что за ним обычно следует.
Меня передёргивает от третьего поцелуя куда-то в щёку, достаточно близко к губам, шумно выдыхаю от того, как исходит патокой блаженства Она, и резко сажусь, трусливо отступая.
Хищная дрянь, она хочет поглотить, сожрать или высосать остатки жизненных сил. Не хочет для него ничего плохого? Ха. Она не хочет для него ничего по-настоящему хорошего. И с каждым днём мне всё больше кажется, что Ковалёву живым из этого не выбраться.
Остаётся призрачная надежда, что брак ублажит её, и тварь наконец-то насытится тем, насколько Обещанный станет принадлежать "Нам". Головой я, безусловно, понимаю, узнавая её звериную натуру, что нужно Мавке вовсе не венчание, а то, что за ним обычно следует.
Меня передёргивает от третьего поцелуя куда-то в щёку, достаточно близко к губам, шумно выдыхаю от того, как исходит патокой блаженства Она, и резко сажусь, трусливо отступая.
– Прости, – его выцветший голос с лёгкой хрипотцой звучит действительно виновато.
– Ничего, – отвечаю торопливо и всё равно поднимаюсь на ноги, отступая от сваленных в кучку матов на несколько шагов.
Ложь. Меня трясёт от страха, трясёт от того, чем становится Миша и как ему становится мало, трясёт от понимания, что даже позволь я ему большее, нет никакой гарантии, что это поможет ему, что это не станет последней ступенькой к тому, чтобы Мавка поглотила его окончательно.