Миша на моём плече ёрзает, зарываясь лицом в мои волосы, словно пытаясь там спрятаться от повышенного тона собеседника, скрыться от чужого раздражения.
Я молчу, не поднимая глаз, и выдерживаю его выжидающий взгляд. Меня успокаивает мирное сопение на моём плече. Ковалёв выдыхает тёплый воздух мне в шею.
— Пуповинами? Да, знаешь, что-то вроде того.
Мы с Ильёй вздрагиваем, услышав это едкое замечание, сказанное почти шёпотом. Миша шумно втягивает запах моих волос, выдыхая через стиснутые зубы. И я могу почувствовать, как теплеют его ладони.
После нескольких глубоких вдохов он отрывается от меня и устремляет прояснившийся взгляд на Зимина. Тот выглядит растерянным; улучшившимся состоянием Миши или осознанием своих слов — остаётся загадкой. Смотрит на нас загнанным волчонком, недоверчиво, хмуро.
— Просто доверяй ей, ладно? Я бы без неё и правда подох.
В голосе Ковалёва слышна горькая насмешка. И мне будто становится легче дышать, когда он снова обретает себя.
— Ну, не было бы меня, может быть, и не оказался при смерти вообще.
— С таким-то папашей?
И мы оба тихо смеёмся. В этом смехе нет ничего весёлого, но для нас обоих это что-то вроде локальной шутки. Что-то вроде того, что напоминает нам, что мы обычные подростки.
— Не хочется вас прерывать, но, может быть, вы объясните мне хоть что-то? — парень ёрзает, потирая компресс на лодыжке. Ему явно неловко.
— Может быть, ты тоже объяснишь, какого лешего ты забыл на улице в полночь? — немного ощетинивается Миша. Дружба этих двоих всегда строилась на каком-то соперничестве, и по реакции Ильи я понимаю, что его не задевает этот выпад.
— Я за ней пошёл. Прости, конечно, но выглядел ты последние дни крайне паршиво, будто сидишь на чём-то. Я наблюдаю за вами где-то с неделю, понять, что вы двое что-то задумали, было несложно. Но ты с каждым днём выглядел всё хуже, а она возилась с тобой как мамочка. Сначала я не понимал, что с тобой и как ты уговорил её таскаться за собой, ведь она тебя на дух не выносит. Я не мог не волноваться. Но… — Зимин замолкает, бросая на Мишу опасливый взгляд, сомневаясь, стоит ли ему продолжать.
— Но увидел, что парадом командует она? Да, наверняка, это выглядит жутко со стороны. — Ковалёв усмехается, мягко поглаживая пальцами тыльную сторону моей ладони. Обычно, когда он ограничивается волосами, на восстановление уходит больше времени, прямой контакт помогает ему насытиться быстрее, нужно будет запомнить. А может быть дело ещё и в месте, где мы сейчас находимся, здесь Миша может быть рядом в любое время и связь это пронимает.
С моих плеч падает камень, от того, что Ковалёв относится к своему положению даже с небольшой шутливой иронией, он хотя бы осознаёт, что с ним происходит.
— И что у вас двоих теперь что-то вроде... любовь ?
Мы оба морщимся от вопроса Ильи, переглядываясь и подбирая правильное объяснение. Парень выдерживает серьёзное выражение на своём лице, терпеливо ожидая нашего ответа.
— Не совсем, — осторожно начинаю я, всё ещё косясь на товарища по несчастью в поисках поддержки. — Мне тяжело начать с чего-то конкретного и есть страх, что ты попросту не поверишь...
Ковалёв обрывает моё жалкое блеяние и принимается объяснять всё сам. Я изредка поглядываю на Илью, трусливо пряча лицо в копне волос. Выражение его лица становится всё мрачнее, а брови сходятся на переносице. И я не могу осуждать его недоверие
— Всё это звучит как настоящий бред, вы оба из этого леса грибы по ночам таскаете?
— Если это бред, то как, по-твоему, мы сюда добрались? А как Алиса тебя тащила в общежитие, ты посмотри на неё — 45 килограмм костей, — рявкает на него Миша.
— Не знаю, паук из её любимой биологии укусил, — бурчит уже не так угрюмо и впивается в меня глазами, прикидывая, как же мне это удалось.
— Трогать тебя я тоже не могу, — подаю тихий голос, ёрзая под его изучающим взглядом и прислоняюсь плечом к Мише, его поддержка успокаивает. — Она мне кости выломает, если меня касается кто-то, кроме Обещанного, поэтому прости, что пришлось помёрзнуть.
Илья глупо хлопает глазами и заваливается на спину, начиная хохотать, надрывно и почти истерично. Мы даём ему время, ему действительно нужно осознать всё, что ему теперь известно.
— Вы не шутите, да? — голос его приглушён ладонями, он закрывает своё лицо, продолжая лежать на холодной земле.
— Нет, поэтому тебе будет лучше вернуться.
— А толку, — он поднимается, и я вижу, что щёки его блестят от влаги. — Мне всё равно грозит исключение, отец сгноит меня в какой-нибудь армейке по контракту, отобрав самые тяжёлые войска, как только мне стукнет восемнадцать, то есть месяца через три. А вам не помешает кто-нибудь совершеннолетний.