— Вся соль именно в этой самой «двусмысленности». Думаешь, эта история не выплеснется за пределы учительской и не обрастет целой вереницей слухов и домыслов? Понимаю, что для того что бы ценить свою репутацию, её нужно заиметь, о у меня нет ни малейшего желания пачкать свою в подобной грязи.
Вдох-выдох. Глубокий вдох через нос, воздух с шипением выходит сквозь стиснутые зубы. Пусть эти ядовитые, пассивно-агрессивные уколы больше не ранят. Пора выработать иммунитет к этой мерзости, что периодически лилась из Мишиного рта.
— И что ты тогда предлагаешь?
— Ждать, — ответил он, ступая на арену. Свернул к лестнице и начал подниматься на трибуны. Остановился в третьем ряду сверху, опустил сумку на кресло под номером 108 и сел рядом. Я поднялась на ряд выше, проскользнула вглубь, оставив между нами не меньше дюжины сидений.
Молчание сгущалось, давило. Ситуация напоминала слащавый роман, которые обожала Оля, не упуская возможности поделиться впечатлениями о только что "проглоченной" книге про сопливую любовь. Возможно, эта соседская страсть к приторной литературе тоже сыграла свою роль в моем выборе профиля.
Сама литература меня не отталкивала, но литературный кружок и ореол томной нежности, загадочности и возвышенности, источаемый его участниками, вызывали отторжение. Почти все члены кружка были, разумеется, девушки. На вечерах, организуемых Августой Валерьяновной, той самой хрупкой басистой преподавательницей с нелепым бантом, они с придыханием читали стихи о любви или романы вроде «Гордости и предубеждения». Возможно, лазурный атлас, опоясывающий её шею, был символом вознесения чуткой лиричной души над прозой жизни. Этакая метка "литературной дурочки", как я давно окрестила их про себя.
Оля, к примеру, носила загадочную брошь в викторианском стиле, клялась, что это подарок таинственной кузины прабабушки, которая, несомненно, была какой-нибудь знатной француженкой. Маринка щеголяла в кружевных черных перчатках, Света — в бусах из крупного жемчуга. По странному совпадению, в основной состав фан-клуба Ковалёва входили именно эти "литературные дурочки". Да и сам Миша выбрал профилем "Литературу и Языки", правда, в клубе не состоял.
Тихий смешок вырвался сам собой, стоило представить Мишу, рассуждающего о проблематике отношений с мистером Дарси, в умопомрачительно розовом атласном шарфе, завязанном крупным бантом, и, конечно же, в черном берете.
В первом ряду возникло какое-то движение. Кажется, мой неуместный смех привлек его внимание. Он обернулся, бросив на меня, хихикающую без видимой причины, немного опасливый взгляд.
— Я подозревал, что у тебя не все дома, но неужели настолько?
— Просто представила тебя в самом... нежном амплуа и не сдержалась.
Он нахмурился, во взгляде появилось замешательство. На переносице пролегла складка, и бедный Миша, казалось, силился представить хоть что-то близкое к тому, что я имела в виду. Сейчас он выглядел даже безобидным, без своей обычной напыщенности и нарочитой невозмутимости. Мне стало искренне интересно, в какие дебри способно завести его воображение. Можно ли считать это маленькой победой? Издевка была парирована, а удар пришелся по монолитному образу ледяного мальчика. И монолит дал трещину. Сейчас надменность расплылась на моём собственном лице.
Мое ликование и его смятение прервал хлопок входной двери и приглушенная ругань охранника, донесшаяся эхом из коридора. И снова мы поменялись ролями.
Он резко вскочил с места, схватил сумку и закинул ее на плечо, вмиг становясь собранным и угрюмым. Я тоже сорвалась с места, оставаясь в полном замешательстве. Ковалёв достаточно красочно обрисовал прелести последствий капитуляции перед педсоветом. Слухов мне точно не хотелось, как и думать о том, что после таких слухов устроит Олька со своими литера-дурами за опороченную честь своего идола.
— Какая же ты дура... — прошипел парень сквозь стиснутые зубы, сокращая разделяющее нас расстояние и впиваясь пальцами в моё предплечье. Рывком потащил вниз по лестнице трибун, прочь от света, затягивая в сумрак под пластиковые сиденья.
Мы оба замерли, вслушиваясь в шаги в коридоре. Охранник отчитывал сменщика по рации, тот не обесточил здание и это явно вызывало вопросы о том как он вообще проводил вечерний осмотр. Свет во всём здании погас, видимо, мужчина наконец-то добрался до щитка. Луч фонаря разрезал темноту коридора и скользнул в дверном проёме почти рядом с трибунами.
Паника жадно поедала остатки критического мышления. Мише тоже было не по себе, он сжал моё предплечье еще сильнее, до боли. Инстинктивно хотелось вырваться, убежать, но ледяной голос самосохранения шептал: замри, не дыши, не выдай себя.