Для нас здесь безразлично, разрешила ли система Гегеля все поставленные ею себе задачи: ее великая заслуга состояла в своей постановке этих задач. Разрешение их не может быть делом какого бы то ни было единичного ума. Хотя Гегель наряду с Сен-Симоном был самым всеобъемлющим умом своего времени, но ему все-таки пришлось считаться как с неизбежной ограниченностью своих собственных знаний, так и с ограниченностью — в смысле глубины и обширности — знаний и взглядов своей эпохи. К этому присоединилось еще третье обстоятельство. Гегель был идеалист, т. е. его мысли не казались ему более или менее отвлеченными отражениями существующих в действительности вещей и явлений, а, наоборот, предметы и их развитие казались ему лишь воплощением «Идеи», существовавшей где-то еще до сотворения мира. Таким образом, все было поставлено на голову, и действительная связь мировых явлений вывернута наизнанку. И хотя Гегель сделал немало верных и гениальных указаний относительно взаимной связи некоторых отдельных явлений, но все же упомянутые нами причины привели к тому, что даже в частностях его системы многое казалось ошибочным, искусственным, натянутым, словом — извращенным. Гегелевская система как система была колоссальным недоноском, но зато и последним в своем роде. К тому же она страдала неизлечимым внутренним противоречием: с одной стороны, в основе ее лежало убеждение в том, что человеческая история есть процесс развития, ход которого по самой ее природе не может быть закончен открытием так называемой абсолютной истины; но, с другой стороны, его система претендует быть изложением этой именно истины. Всеобъемлющая, раз навсегда законченная система познания природы и истории противоречит основным законам диалектического мышления, что однако отнюдь не исключает, а, напротив, предполагает, что систематическое познание всего внешнего мира может делать громадные успехи с каждым поколением. (Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 13 — 14, 16 — 17, 1932 г.)
Маркс о гегелевской «Феноменологии»
Тайну этой бауэровской смелости составляет гегелевская феноменология. Так как Гегель ставит в ней самосознание на место человека, то самая разнообразная человеческая действительность представляется лишь как определенная форма, как определенность самосознания. Но голая определенность самосознания есть «чистая категория», голая «мысль», которую я, стало быть, могу упразднить в «чистом» мышлении и путем чистого мышления преодолеть. В феноменологии Гегеля оставлены в стороне материальные, чувственные, предметные основы различных образов, отчуждаемых самосознанием. Поэтому вся разрушительная работа привела в результате к консервативной философии, так как подобная точка зрения предполагает, что предметный, чувственно действительный мир побежден, коль скоро он превращается в «мыслительную вещь», в простую определенность самосознания. Над действительным противником, превращенным таким образом в эфирное существо, легко одержать победу «в эфире чистого мышления». Поэтому феноменология вполне последовательно кончает тем, что она на место всей человеческой действительности ставит «абсолютное знание», — знание потому, что это есть единственная форма существования самосознания, а также потому, что самосознание рассматривается как единственная форма существования человека, — абсолютное же знание потому, что только самосознание знает само себя и не стесняемо более никаким предметным миром. Человека Гегель делает человеком самосознания, вместо того, чтобы сделать самосознание самосознанием человека, — действительного человека, т. е. живущего в действительности, предметном мире и им обусловленного. Он ставит мир на голову и по этой причине уничтожает в своей голове все пределы, что им однако нисколько не мешает существовать для дурной чувственности, для действительного человека. Кроме того он необходимым образом считает рамками все то, что обнаруживает ограниченность всеобщего самосознания, — всякую чувственность, действительность, индивидуальность людей и их мира. Вся феноменология имеет своею целью доказать, что самосознание есть единственная и всеобщая реальность. (Маркс и Энгельс, «Святое семейство», Соч., т. III, стр. 224 — 225.)