Когда мы говорим вообще о двух, трех и т.д., мы мыслим, что каждый член, каждая единица не просто единица, но она несет на себе смысловую энергию целого, т.е. двух, трех и т.д. Пусть мы имеем карандаш и перо. Если для нас это именно многое, т.е. определенная группа вещей, то карандаш, входя в эту группу как карандаш, рассматривается нами уже не просто в своем различии с пером, не просто в своей карандашности, но и в том, чтó именно заставляет карандаш входить в нашу цельную группу. Целое группы должно одинаково пребывать и на карандаше и на пере. А это значит, что карандаш, поскольку он входит как элемент в целое с пером, не только различен с пером, но и тождествен с ним. Поэтому, чтобы было многое цельное, необходима также категория тождества.
Достаточно ли теперь этих двух категорий для конструкции второго начала, т.е. конструкции общей категории смысла? Оказывается, что и их недостаточно. Мы имеем различие и тождество. Но как мы пришли к этим категориям? Не предполагает ли различие, что уже есть то, что именно различно, и не предполагает ли тождество, что есть нечто такое, что именно тождественно? Не предполагают ли категории различия и тождества, далее, каких-то предварительных актов полагания того, чтó именно различно и тождественно?
Разумеется, сначала мы должны полагать нечто, потом полагать нечто еще раз и только тогда уже судить о том, различны ли или тождественны эти два полагания. Другими словами, мы сначала полагаем нечто покоящееся, твердое, затем переходим к иному, движемся к иному, т.е. мы постулируем категории покоя и движения, причем, конечно, не пространственно-временного, но именно смыслового покоя и движения, покоя и движения умного, в уме. Если бы не было этих категорий, – не было того, чтó именно различается, ибо оно не было бы положено мыслью.
И, наконец, когда мы имеем и акты мысленного полагания и связанное с ними различие и тождество, мы получаем в завершенной форме то, чтó положено и чтó тождественно-различно, т.е. получаем самое оформление, сущее, сущее в мысли, единичность. Мы ведь можем сколько угодно полагать в мысли и сколько угодно устанавливать отношений различия тождества. Если мы говорим о какой-нибудь вполне определенной и законченной мысли, то мы должны зафиксировать и какое-нибудь определенное число наших полаганий.
Полагание мыслью должно обладать характером определенности, единичности, ограниченности, очерченности и четкости оформления. Отсюда еще одна категория второго начала тетрактиды, как бы обнимающая в одно целое все остальные четыре категории и как бы конструирующая то, что мысль становится не бесконечно-расплывчатой, но оформленно-сущей. Это – категория сущего, или, что все равно, категория единичности (хотя тут дело не в численности, но в том, что имеется именно нечто, некий смысл, некое сущее).
Не нужно смешивать эту единичность с той перво-единичностью, которую представляет собою первое начало. Первое начало есть единичность просто, т.е. единичность одного и иного, т.е. и становления и факта, и потому ей уже не от чего отличаться, и, стало быть, остается только быть абсолютной неразличимостью. То же сущее и та же единичность, о которой мы говорим в отношении ко второму началу, есть единичность не одного или иного, но единичность только одного, единичность тех оформлений и осмыслений, которые находятся в сфере самого одного, но никак не в сфере окружающего его иного, т.е. не в сфере становления и не в сфере факта.
Это – единичность смысла как смысла, определенная граница и совокупность того или иного числа тождественно-различных полаганий мысли.
Это – представитель первой и общей единичности в каждом отдельном множестве.