Все было великолепно, изысканно, совершенно. Никогда еще богиня не находилась в столь волнительной обстановке. Но искали там именно ее, эту богиню, Цирцею. Нужно было, чтобы, удивляясь все больше и больше, попавший туда, наконец, обнаруживал ее, и чтобы ее появление вызывало еще большее удивление.
Диана это понимала. Она пригласила скульптора, который был если и не Жаном Гужоном,130 то, по крайней мере, одним из его соперников, и попросила у него чуда. Художник обратился к очарованию морской стихии. Его творением стал фонтан, «в котором неподвижная картина будет бесконечно оживать под влиянием движения этих прекрасных вод, их журчания, к которому она как будто прислушивается… Очаровательный гений этих мест так воссоздан в глубине этих теней, это не мифологическая Диана, а, скорее, фея-охотница, молодая, свежая и легкая, присевшая на минутку, будто чтобы передохнуть… Ее соблазнили, и она любит. Кого? Конечно, лес, или этого царственного оленя, к которому она склоняется, прижимая к груди растрепанный букет цветов. Кого же еще она любит? Благородную борзую, на которую она осторожно наступает, не желая ее побеспокоить, так нежно и очаровательно грациозно… Она обнажена и от этого еще более целомудренна. Девственна? Нет. Она вся в украшениях и богата. Вместо одежды на ней тонкий браслет на ее прекрасной руке и такой богатый убор на голове, что он стоит диадемы. Все мировое искусство заключено в ее прическе. Столько искусства, такое убранство, и она обнажена! Это изящная тайна. Эта Диана явно не столь непреклонна… Таков этот странный памятник, идеальный и реальный, шутливый, благородный, очаровательный настолько, что повлек за собой не одно крушение надежд, и до сих пор волнует сердца, обманывает время и хранит ее красоту вплоть до ее семидесяти лет, что я говорю… вплоть до наших дней».131
Как все это могло не околдовать несчастного Генриха II? Как он мог сомневаться в чуде, которое позволяло пышным цветом цвести гению его правления? Как только он отпивал из кубка, сделанного в форме груди его любовницы, мечты его юношества вновь окутывали его, и он соединялся с Химерой.
Во дворце неувядающей Юности в каждый миг происходило чудо, и существование в этом раю «было напоено дыханием вечной весны».
Герцогиня де Валентинуа
Правление Генриха II стало переломным моментом не только во внешней политике Франции XVI века — как посчитал герцог де Леви Мирпуа, — но и во всей ее истории от Средневековья до Нового времени. Мнения историков насчет участия самого короля в значительных событиях того времени расходятся, и особенно неоднозначна оценка этой деятельности.
Был ли сын Франциска I никуда не годным правителем, который бесславно погубил творение своих предшественников, отступил перед Испанией и подготовил почву для сорокалетней эпохи гражданских войн? Или он был достойным наследником Капетингов, принесшим своей стране установление естественных границ, завершение авантюрных военных экспедиций, обновление административного аппарата, триумф французского Возрождения?
Ни в его переписке, ни в его деяниях ничто не свидетельствует о его посредственных умственных способностях. Все современники Генриха осуждали его за слабохарактерность. Но в то же время было бы несправедливо считать его марионеткой, лишенной власти, идей и величия.
Не такой блистательный, как его отец, Генрих был также менее легкомысленным. Он не был способен разрабатывать революционные планы, как Франциск I и Луиза Савойская, но придавал огромное внимание тщательной и скрупулезной проработке всех дел.
«Его лояльность и старательность заставляли его строить различные планы и не позволяли легко их реализовывать. Он довольно долго над всем размышлял, хотя его мысли не были лишены прозорливости, и это не позволяло ему молниеносно оценивать ситуацию, а, напротив, призывало остерегаться поспешных решений. Страх того, что ему не хватает умения, препятствовал ему быть неумелым. Предписания, которые он дал кардиналу Дю Белле в 1547 году, доказывают его благоразумие: «Нужно рассматривать цель и обстоятельства происходящего, и задумываться об этом, ведь что-то предпринимать очень легко. Это и значит выполнить задуманное».132
Как и Людовик XVI, который был близок ему по душевным качествам,133 Генрих интересовался вопросами техники. Как и его далекий потомок, он проникся страстью к своему морскому флоту и посодействовал его значительному развитию. Он также расширил и улучшил свою артиллерию и, требуя строгой дисциплины от своих солдат, позаботился о гарантированной выплате пенсий и о создании госпиталя для раненых.