Значит, МАМА испытывает вечное чувство вины потому, что она стоит в центре всей этой драмы…
Значит, МАМА стала ездить на могилку одна, чтобы облегчить им жизнь…
А может, Ника соврала, и они с папиком трахаются? И поэтому он так перепугался?
И вообще, почему она не допускает меня? Боится, что это её разоблачит?
А может, я не случайно года два назад застал МАМУ у дяди Коли? ОТЕЦ был тогда в командировке, это я точно помню…
А может, мне надо спросить: а чей же я сын?…
Мои душераздирающие, панические вопросы и догадки закончились, как мне показалось, нелепым позором: неожиданно я неудержимо захотел есть. Не прекращалась только сильная нервная дрожь по всему телу. Голод, обуявший меня, был так внезапен и неуёмен, что я бегом бросился домой. И когда МАМА, обрадованная и тем, что я, наконец, пришёл, и моим волчьим аппетитом, нежно улыбалась мне, подкладывая всё новые и новые куски, я не отрывал от неё глаз и переживал всю её жизнь: все боли, сомнения, мучения, колебания, лишения. Она спросила, что это со мной, почему я весь трясусь? Ну, что я мог ответить? В общем, в конце концов я разревелся, как девчонка. Ничего невозможно было ей объяснить. Дёргаясь и икая, вытирая слёзы и улыбаясь сквозь них, я обнял её, поцеловал и сказал:
– Это всё то, – помнишь? Ты сама сказала, что это пройдёт, не беспокойся.
А она, не выпуская меня из своих нежных рук, прошептала мне на ухо:
– Да, да – это возрастное. Это бывает со всеми мальчиками. Ты потерпи пока, не будем обращаться к врачам, ладно? Я ведь сама врач. Я знаю, ты сильный, ты весь в ОТЦА, ты преодолеешь, выдержишь. Так ведь?
Я кивнул, прижал её руки к своему мокрому лицу и ушёл в свою комнату.
И там, у себя, в моей голове вновь бешено завертелись все эти "Значит…", "А может…", "Почему?", "Не могу себе представить…". Это не была бессонница, это был настоящий бред с глубокими ямами сна. Но даже во время сна всё тело моё била эта проклятая нервная дрожь. И всё время то медленно, то с головокружительной скоростью сменялись сияющие любовью глаза Ники, похотливые, жаждущие глаза дяди, обращённые к её нагому телу, объятия тел дяди и МАМЫ, любовные ласки ОТЦА и МАМЫ, запах свежих яблок от светящихся в темноте грудей Ники… Всё это снова и снова проплывало передо мной, словно я всю ночь напролёт стоял перед магической каруселью и не в силах был от неё оторваться.
Утром я забастовал против трясучки: заставил себя встать раньше, вышел на пробежку под холодной хмарью и заставил себя улыбнуться родителям, как ни в чём не бывало. Но внутри было отчаянно тяжко. Плохо то, что они всё видели, только виду не подавали. Я был им благодарен.
Дальше дело пошло хуже: пропал аппетит, наступило какое-то застойное уныние, меня охватывала глубокая тоска. И, главное, проклятая дрожь не унималась, и её невозможно было скрыть. Я ничего не понимал на уроках, хотя заставлял себя вчитываться в тексты, всматриваться в мониторы, вслушиваться в слова учителей. Вечерами Ника, когда была свободна, провожала меня до дома, забегая немного вперёд и заглядывая мне в глаза. А глаза мои видели только её с папиком, МАМУ с дядей Колей, МАМУ с ОТЦОМ, и всё в постелях, в постелях… Нике я тоже ничего не мог объяснить, как не мог ничего ответить на тревожные вопросы родителей. Кончилось тем, что появился врач, и, конечно, это был дядя Коля. Смешнее, чем это, трудно было придумать, но ведь они ничего не знали.
Но дядя Коля знал своё дело самого заботливого, самого бережного доктора. Для порядка (он так мне и сказал), он свозил меня к маститому психиатру, причём проговорил с ним потом наедине в два раза дольше меня, договорился в школе о том, что я поболею недельку, а потом всё нагоню, и отвёз меня то ли в элитную психушку, то ли просто в санаторий для избранных, я так и не определил. Госпиталь этот располагался прямо в Москве. Там у меня была просторная палата на одного, полная свобода передвижения, огромный парк, заботливые нянечки. Мобильник я добровольно и с искренним удовольствием сам отдал дяде. Всё время было моё, за исключением сдачи анализов и дурацких тестов врачихе-психотерапевту. Выполняя советы дяди, я целыми днями и вечерами гулял, сразу же начал спокойнее спать, но навязчивые грязно-плотские видения меня не оставляли. Каждый вечер ненадолго приезжала МАМА или дядя Коля, один раз был ОТЕЦ. МАМА передала мне записку от Ники: та просто пришла к нам домой как представитель от всего класса. МАМА всё поняла, но виду не подала ни мне, ни ей. Через несколько дней удовлетворённая результатами тестов врачиха рекомендовала мне не принимать больше успокоительных таблеток, оставила лишь какие-то "слабенькие" на ночь. Я почувствовал, что явно выздоравливаю. И тут на меня обрушилось новое потрясение.