Передо мною стояла моя мечта, "Caelestis femina". Это была наша, русская молодая женщина в бальном платье с глубоким вырезом и с обнажёнными руками. Я чуть было не написал "простая", но простой её назвать было никак нельзя. В лице её прежде всего бросался в глаза ум, а потом уж – красота. Но и красота эта была необычна, она была образована пронзительной прямотой линий надбровных дуг, носа, губ, очертаний подбородка. У меня сразу же мелькнула (и затем надолго застряла) мысль о том, что это лицо – гениальная схема, чертёж ума, точное графическое трёхмерное отображение высокого интеллекта. Редчайший симбиоз компьютерной графики и духовного, художественного изображения! Каждая чёрточка, каждая точка его имели свой глубокий смысл и значение. И ещё – это лицо было потрясающе сексуально.
Заведомо смущённый, дополнительно обалдевший от этого лица, я нашёл в себе силы брякнуть свою пошлую заготовку:
– Здравствуйте! Я представлял Вас красивой, но не такой прекрасной.
И тут же отхлебнул чуть ли не половину бокала. Она привычно усмехнулась и сказала, что мне, такому симпатичному молодому человеку, совсем не идёт говорить банальные комплименты. Лучше бы я рассказал ей более конкретно о впечатлениях, которые производит голос Дианы. ПЕК говорил ей о том, какое сильное воздействие возымел на меня этот голос, сколько чувств и ассоциаций он возбудил во мне. Для неё особо интересно, как выделить и усилить те интонации и оттенки голоса, чтобы их влияние на слушателя стало ещё ярче и эмоциональнее.
– Ведь вы же специалист в этой области, Пётр (это она о ПЕКе) мне говорил о вас как об очень толковом IT-шнике. Простите, а вам можно так много пить вина? Вы же так молоды, сколько вам лет?
– Скоро шестнадцать. Это лёгкое шампанское, оно на нас, теперешних малолеток, вообще не действует. Но хорошо, ещё бокал для смелости, и всё. Вы спрашиваете о технической стороне дела, а я совсем о другом хотел Вам рассказать. Сейчас, когда я Вас, наконец, увидел, я…
…И меня понесло. Я рассказал ей о Прекрасной Даме Блока, о "Caelestis femina" Розанова, о "Гранатовом браслете" Куприна… Я не успел посвятить её в своё душевное состояние, воспеть то волшебное облако её голоса, которое поглотило меня целиком…
– Ну, довольно, довольно – польщённо рассмеялась она, – и оставьте, наконец, вино. Я вижу, что нам надо серьёзно поговорить, и, возможно, не один раз, но сейчас мне необходимо провести несколько действительно деловых встреч. Давайте обменяемся номерами и будем на связи. Обещаю, я позвоню первой. И подберите заранее, пожалуйста, самые простые, доходчивые книжки и статьи о синтезаторах голоса, мне это так необходимо! Ведь всё же будет продолжаться, надо держаться на уровне. А то Пётр только обещает, он так занят!
Мы расстались, и мне показалось, что встречи вообще не было, так ничтожно мало я успел ей сказать. Не сказать, нет, а перевалить с себя часть груза, готового меня окончательно раздавить. Ведь в этом заключается наша подлая человеческая солидарность, – не тащить одному непосильный груз своего мандража, а как можно больше переложить его на любимого человека! Как только она отошла, я сразу оторопел: а голос? Какой у неё был голос? Конечно, похожий на мою мечту, но всё же другой, совершенно земной, без налёта мистики и волшебства. Зато во мне навсегда осталось острое ощущение его гипнотического обаяния, сопряжённого с жёсткой силой и проницательностью, – всего того, что так красиво отражалось на её необыкновенном лице. Сразу же стал понятен и выбор ПЕКа, который, образно выражаясь, при выборе смертоносного кинжала не забыл об изумительных инкрустациях на его рукояти и клинке. Раздумывая об этом, я опорожнил все находящиеся поблизости сосуды, и когда появился снова куда-то спешивший ПЕК, поблагодарил его и попросил вывести меня сквозь эти запутанные проходы. Он передал меня какому-то знакомому, добродушному, но тоже занятому чем-то другим парню. Парень послушал меня по дороге к раздевалке (я продолжал рассуждать о прекрасных дамах), спросил, смогу ли я сам добраться домой, и посоветовал вызвать такси. Я согласился, и в нашем дворе в какой уже раз забился за мусорку и там снова грезил этим новым лицом, новым голосом, пока окончательно не протрезвел. Какая у неё была фигура, я, погруженный в свои бредни, вообще не рассмотрел.
И закружилась новая бешеная карусель! Она и сейчас вертится передо мною. Вот я встречаюсь с Катериной в кафе, и мы чинно пьём только кофе, вот я в гостях у неё дома – я с кипой книг и бумаг по синтезаторам и заодно с книгами Розанова, о котором она до встречи со мной вообще ничего не знала. Вот я в театре, на спектакле, где она играет главную роль, а вот – на телевидении, за стеклом студии звукозаписи с её участием. Вот мы с ней в университете, куда затащил нас ПЕК, чтобы продемонстрировать ей воочию кое-какие новые приборы и "показать" их звучание. Вот мы в кино, на сверхмодном английском фильме о семье, измене и возмездии. Вот мы в её постели – упоённые любовью, обессиленные, счастливые. Вот растерянное, всё в слезах лицо Ники – с ней случилась жуткая истерика прямо на уроке, и никто не знал, почему. Знал один я – она переносит из-за меня такой же шок, какой перенёс я совсем недавно, и мне жаль её, как жаль было себя – перерезанную трамваем визжащую собаку. Но я не могу оторваться от Катерины, вырваться из пут облака, образованного её голосом, а теперь ещё и её звериной ненасытностью.