И людей, конечно, тоже.
МОЛОЧНЫЕ РЕКИ, СЫРНЫЕ БЕРЕГА
Рано утром из лесу донеслась музыка. И глухой дробный топот множества ног.
«То ли ещё будет, ой-ёй-ёй!»— предупреждала певица.
Показались коровы. Они бежали на луг, возле которого я встал на ночлег. Это было похоже на утренний кросс горожан «трусцой от старости». Лидер кросса, крупная пятнистая корова с кудрявой чёлкой между голубых рогов, прибежала на выгон, протрубила о своём первенстве и принялась жадно, с хрустом драть траву.
Послышались жестяное бренчание и скрип. На опушку выехал на разболтанном дамском велосипеде пастух. За ним в траве змеился чёрный, мокрый от росы кнут. Велосипедные колёса отчётливо выписывали число «88». Пастух на ходу сошёл с седла, подтолкнул велосипед, и тот сам ткнулся в куст, упёрся в него рогами. Кнут замер, как пригревшийся уж.
— Здорово ночевали! — сказал пастух. На нём была выгоревшая пляжная кепочка. Таинственный лунный свет стоял под её синим прозрачным козырьком.
— Подсаживайтесь завтракать! — пригласил я пастуха.
— Это можно! — охотно согласился пастух. — А чего мне теперь делать? Хоть весь день завтракай. Сейчас только музыку им поставлю. — Он щёлкнул магнитофоном. Полились звуки танго, — Под эту пасутся хорошо. А под ту лучше бегут.
За едой пастух снял кепочку. Без синего козырька лицо его оказалось рыжим, с красным облупившимся от солнца носом.
Звучала музыка. Дружно хрупали и сопели коровы. Велосипед поблёскивал из куста остатками никеля. Мы ели манную кашу, помидоры и частик в томате.
— Приходи вечером на тырло! — позвал пастух, расставаясь. — Гостем будешь!
Зорями над Битюгом гудят моторы. Идёт электрическая дойка коров. Мне давно хотелось посмотреть, как это делается. И я под вечер отправился в коровий лагерь. Большое красное солнце катилось по краю земли. Битюг тихо струил красную воду меж чёрных камышей. У ограды лагеря желтела автоцистерна с надписью: «Молоко». Под навесом урчала доильная установка с детсадовским названием «Елочка». Коровы стояли в металлических станках и косились на длинный гибкий шланг. Он вздрагивал от бежавшего в цистерну молока. Облако тёплого молочного запаха висело над тырлом. В нём бесшумно метался, ловил мошкару козодой.
Пастух сидел в вагончике за дощатым столом и разминал молодую картошку с простоквашей.
— Теперь гы со мной повечеряй! — подвинулся на скамье пастух.
Над столом висел вырезанный из газеты портрет доярки, обнимающей большую пятнистую корову.
— Это та обжора с голубыми рогами? — узнал я корову.
— Она! — с гордостью сказала доярка. — Наша Кленочка. Клеопатра.
Любит покушать. Зато и молока даёт за двоих. Недаром говорится: «У коровы молоко на языке».
Меня угостили парным молоком. Оно пахло лугом. Пышная пена щекотала губы и шептала из кружки, уговаривая выпить ещё.
Шофёр молоковоза удил с мостков рыбу.
— Оккупанты лохматые! — ворчал шофёр, насаживая на крючок свежего червяка. — Такого классного выползка слопали…
— Чего бурчишь? — спросил пастух в темноту. — А, Валерк?
— Та раки! — с досадой сказал шофёр. — Не успеешь закинуть, тут же набрасываются!
— У тырла завсегда раков много, — рассудительно подтвердил пастух. — Тут им харчишки перепадают, ополоски бидонов, комбикорм…
— Валера! — крикнула доярка, — Молоко пить будешь?
— Оно мне снится, это молоко! — отозвался шофёр. — Всё молоко да молоко. Кабы квасу!..
Долго гудела «Ёлочка». Потом шум оборвался, всё стихло. Стало слышно, как дышат коровы и пробует голос лягушка на Битюге.
— Всё, Валера! — сказали в тишине. — Можешь ехать.
Цистерна, высвечивая пыльную дорогу, покатила в город на молокозавод. Будто пробился и побежал от Битюга молочный ручеёк, чтобы слиться на заводе с ручейками от других коровьих лагерей и превратиться в кефир, ряженку и сметану, в пласты жёлтого масла и большие, как автомобильные скаты, круги сыра.
СТАРЫЙ ДРУГ
Что испытывает человек, оказавшись в краях своего детства? Прежде всего, радость от того, что видишь знакомые места. Радость от того, что ждёшь — вот-вот встретится старый друг! Но бывает ещё почему-то немножко грустно, словно в светлом осеннем лесу, тихо роняющем листья. Может быть, потому, что того счастья, которое было когда-то, уже не вернуть…