Каббалист замолк. Неожиданно он показался Фароли очень уставшим.
— Приходите завтра, — сказал Капланович. — Я сделаю для вас амулет против гослинов.
Фароли вздохнул и встал.
— А для других вы завтра сделаете амулеты против гослинов?
— Не надо обвинять крысу. Обвиняйте крысиную нору, — ответил каббалист, не поднимая взгляда.
На улице Фароли заметил мальчика в бело-зеленой ермолке, спутанные цицит[26] торчали из-под рубашки и болтались поверх штанов. «Попробую-ка я погадать, — подумал он. — Может, смогу получить какой-нибудь намек…»
— Юноша, какой текст вы изучали сегодня в школе? — спросил Фароли вслух.
Мальчик перестал теребить завитые пейсы и спокойно взглянул зелеными глазами на Фароли.
— Три вещи уводят человека из этого мира, — ответил он. — Выпивка в утренние часы, дремота в дневные часы и усаживание девушки в винную бочку для выяснения, девственница ли она.
Фароли прищелкнул языком и рассеянно пошарил по карманам, разыскивая платок, чтобы вытереть внезапно вспотевшее лицо.
— Вы смешали несколько текстов, — сказал он мальчику.
Мальчик поднял брови, поджал губы и выпятил нижнюю челюсть.
— О, конечно. Вы задаете мне вопрос, затем вы же даете мне ответ? Откуда вам знать, что я смешал несколько текстов? Может быть, я процитировал текст, который вы еще не встречали. Разве вы — Виленский Гаон?
— Ах ты, бесстыдник… посмотри, все твои цицит спутались! — сказал Фароли с некоторым смущением, указывая на веревочки, проходившие через одно отверстие в брючном ремне… Вдруг его охватил ужас. Он понял… он знал… знал… знал… как человек, почувствовавший, что холодильник через полсекунды прекратит жужжать. — Что…Что это?! Ваши цицит связаны парами?!
Грязно-зеленые глаза разъехались в разные стороны, по-прежнему удерживая взгляд Фароли.
— Слушай, Израиль! — нараспев произнес мальчик. — Господь, Бог наш, Господь двуединый!
Из горла человека вырвался крик, напоминавший вопль агонизирующего.
— Дуалист! Ересиарх! Сектант! Г… го… гослин!!!
— А ну, убери руки от моих портков! — завизжал псевдоребенок и, издав крик почти совершенно правдоподобного ужаса, удрал. Фароли, видя, что люди на улице начинают останавливаться и оглядываться, всплеснул руками и тоже бросился наутек. Гослин, прикинувшийся мальчиком, завывая и брызгая слюной, забежал в пустовавший вестибюль, где лежал призматический осколок оконного стекла, поймал солнечный луч и разложил его на спектр. Гослин стал тонким, как тень, и втянулся в осколок.
Измученный, ослабленный жарой, сгорающий от стыда, охваченный страхом и сомнением ввалился Фароли в свой дом. Жена стояла, поджидая его. Фароли вцепился в дверной косяк, слишком обессилевший, чтобы поднять руку к мезузе[27]. Он ждал, что она вскрикнет, увидев его состояние, но жена молчала. Он открыл рот и услышал, как из его горла вышел сдавленный писк.
— Соломон, — позвала жена.
Он медленно побрел в комнату.
— Соломон, — повторила она.
— Слушай…
— Соломон, мы пошли в парк, и сперва было очень жарко, а потом мы сели под деревом и стало так прохладно…
— Слушай…
— Я… мне кажется, я заснула… Теперь ты дома, и я могу искупать Хеши. Ты только посмотри на него, Соломон!
Похоже, дела начинали налаживаться. Сдерживая дыхание, Фароли осторожно пошел внутрь. Окна и зеркала были темны и тихи. День гослина подходил к концу.
Жена подготовила ребенка для купания. Фароли повел глазами, зажмурившись от последнего луча угасавшего солнца, и взглянул на своего сына, плоть от плоти своей, своего первенца. Но почему ребенок такой желтый, такой. вот щурится в ответ… с таким коварством…
Фароли услышал свой голос:
— ГОСЛИН!!!
Роберт Силверберг ДИБУК С МАЗЛТОВ-IV Пер. М. Бородкин
Роберт Силверберг обрек в плоть легенду (легенду, которую история зафиксировала как ужасающую реальность) и вдохнул в нее искру жизни. Повествование выглядит реалистичным, с вниманием к мелким деталям и человеческой реакции, но постепенно превращается в сатиру, не столько фантастическую, сколько историческую.
Кто они, настоящие евреи?
Рассказ написан специально для этого сборника.
Дж. ДаннСледующей весной будет бар-мицва моего внука Давида. Никто в нашей семье не проходил этот обряд за последние триста лет, с тех пор как мы, Левины, поселились в Старом Израиле, Израиле на Земле, вскоре после Европейской Катастрофы. Некоторое время назад мой друг Элиягу спросил, что я думаю насчет бар-мицвы Давида: не злит ли меня эта идея, не раздражает ли меня обряд. Я ответил отрицательно. Все-таки мальчик — еврей, и если ему хочется бар-мицву, то пусть так и будет. Наступает время перемен — да и когда оно было другим. Давид никак не связан традициями предков.