Ублюдок. Как он мог сказать мне такое?
И с этими жестокими словами, произнесенными добрым, укоряющим тоном, он поворачивается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Слышу щелчок замка.
Колени почти подкашиваются, когда я, спотыкаясь, иду по комнате. У меня вдруг начинается клаустрофобия, и мне хочется подбежать к двери, бить по ней, кричать, умолять...
Но я не могу. Все еще цепляюсь за последние остатки гордости.
Поэтому ложусь в постель и чувствую каждый удар сердца в груди. Я не знаю, что делать со своими руками, и я слишком возбуждена, чтобы заснуть, поэтому часами ворочаюсь, пока, наконец, не проваливаюсь в измученный сон без сновидений.
Просыпаюсь уставшим, угрюмым и не в духе. Я и не подозревал, как тяжело будет спать с Донатой, живущей в соседней комнате. Все тело ноет и пульсирует от желания обладать ею. Конечно, я мог бы просто позвонить Сьерре или любой другой из десятков девушек, которые с радостью бы помогли унять боль, но я не стану этого делать. По какой-то причине, когда Доната так близко, я равнодушен к траху с другими женщинами. Знаю, что не получу никакого удовлетворения.
Быстро приняв душ, хватаю большую футболку и иду за Донатой. Она уже проснулась и тоже приняла душ. Ее густые влажные волосы вьются и рассыпаются по плечам. От нее пахнет фруктово-дынным шампунем, который я оставил в ванной. Вдыхая этот аромат, думаю о том, как кусал бы ее, облизывал, пробовал на вкус ее сладость.
Она спешит к двери и берет футболку.
— Спасибо, — говорит она. Знаю, что она делает. Она непокорная и сильная по натуре, но также умная и легко приспосабливающаяся. Она ведет себя так кротко, мило и покладисто, потому что надеется, что это заставит меня передумать отдавать ее Анджело. Мне бы хотелось ее успокоить, но я не стану менять свои планы только потому, что мой член хочет навсегда поселиться в маленькой тугой киске Донаты.
Ей нужно знать свое место и вести себя соответственно. Поэтому сохраняю голос грубым и сердитым: — Ты говорила, что любишь готовить. Значит, приготовишь завтрак для меня, Клаудио и Рокко.
— И для меня, надеюсь, тоже? — пытается пошутить она. Я не улыбаюсь. Вместо этого прохожу на кухню и, пока она достает ингредиенты из шкафчиков и холодильника, беру пакет кофейных зерен. Перемалываю их и завариваю кофе.
Она суетится, ища посуду, поэтому указываю на шкафчик и рычу: — Там.
Затем достаю молоко, сахарницу и ставлю две кружки, чтобы налить кофе: одну для себя, другую для нее.
Не сострадание или дружелюбие заставили меня взять чашку для Донаты и поставить ее рядом со своей, как будто она друг, а не пленница. Это просто привычка. Этому я научился у матери, гостеприимной итальянки, которая угощала каждого, кто входил в наши двери, и была бы в ужасе, если бы я когда-нибудь сделал что-то меньшее для своих гостей.
Мама любила готовить. Думаю, Доната бы ей тоже понравилась. Моя мать была сильной женщиной с таким же характером и пылким духом, как у Донаты. По крайней мере, она была такой, пока не умер мужчина, которого она любила, и дух не угас в ней.
Она умерла от сердечного приступа через полгода после того, как похоронила моего отца.
Ни один гребаный Капо не пришел на его похороны. Или на ее. Я никогда этого не забуду.
— Большое спасибо! — щебечет Доната и наливает себе кофе.
Не утруждаю себя ответом.
Она начинает разбивать яйца в миску быстрыми, умелыми движениями.
— Во сколько мне сегодня на работу? — ее голос мягко разрушает мою защиту, а сладкий аромат отвлекает. Мешает думать.
Поэтому огрызаюсь: — Зачем спрашиваешь? Потому что тебе нравится, когда тебя щиплют за задницу?
Замечаю искру боли в ее печальных глазах, и мне не нравится, что я чувствую ответный укол вины. «Она опасна», — шепчет тоненький голосок в моей голове. — «Опаснее, чем все посвященные Синдиката вместе взятые». Они могут покалечить меня, убить, но, по крайней мере, я умру, будучи самим собой.
Угроза Донаты иного рода. В ее светло-голубых глазах есть какая-то темная магия; она может изменить меня внутренне. Превратить в человека, который чувствует то, что не должен.
— Нет, просто не нравится бездельничать.
Пожимаю плечами.
— Да, знаю, у тебя был плотный график: все эти походы по магазинам и визиты в салон красоты.
Доната, энергично помешивая смесь для блинов, отвечает с ноткой раздражения в голосе: — Ты знаешь, что это неправда, потому что много раз бывал у нас дома и видел, чем я на самом деле занималась. Училась в колледже на дневном отделении, а в свободное от учебы время работала волонтером с мачехой в женском приюте или занималась садоводством и пекла для семьи.
Медленно и скучающе хлопаю в ладоши.
— Как благородно с твоей стороны. Похоже, ты работала до изнеможения.
— А какие у меня были варианты? — твердо спрашивает она. — Думаешь, отец когда-нибудь позволил бы мне работать?
Мне не нравится этот разговор, потому что он заставляет меня испытывать к ней чувства, которые я бы не хотел ощущать. Сочувствие. Жалость.
Хочу, чтобы она сделала что-нибудь, что выведет меня из себя. Что-то, что заставит возненавидеть ее, увидеть в ней врага, а не пешку в игре, которую она даже не понимает. Мне нужно, чтобы она попыталась сбежать, чтобы я мог наказать ее снова. Член дергается при мысли об этом.
Но этим утром она ведет себя прилежно. Выбрасывает яичную скорлупу в мусорное ведро, а затем поворачивается ко мне лицом.
— Послушай, я понимаю, почему ты должен сделать то, что собираешься. И понимаю, ты чувствуешь, что у тебя нет выбора. Поверь, я знаю, каково это. Я всю жизнь была загнана в рамки, делала то, что требует от меня семья. Я не держу на тебя зла. Неужели мы не можем хотя бы быть вежливыми друг с другом? Иначе, думаю, это будут долгие и неприятные тридцать дней для нас обоих.
Такая умная девушка: пытается заставить своего тюремщика сопереживать. Из нее бы вышла отличная жена для капо.
Но я поставлю ее на место.
— Это что-то из серии «установите контакт с похитителем»? Прибереги это для кого-нибудь более тупого и одинокого, — говорю и быстро ухожу, потому что не хочу видеть выражение ее лица и чувствовать себя виноватым. Чувство вины — чуждая мне эмоция, и мне не нравится ее привкус.
Иду в гостиную и включаю новости. Я нахожусь достаточно близко, чтобы следить за ней, хотя не то чтобы у нее был хоть какой-то шанс сбежать через запертую входную дверь.
Она умна, поэтому даже не пытается. Проходит десять минут, и когда она объявляет, что завтрак готов, я бужу Клаудио и Рокко.
Втроем мы садимся за стол, и она подает пышные блинчики с кленовым сиропом и ломтики бекона, прожаренные до правильного хруста.
Мы с Рокко не жаворонки, во всяком случае, не по своей воле. Клаудио всегда бодр и настороже, иногда я думаю, спит ли он вообще, но он никогда не был разговорчивым, особенно в присутствии незнакомых людей. Мы спокойно завтракаем, после чего Доната вскакивает и сразу же начинает мыть посуду.
Поворачиваюсь к Клаудио: — У меня сегодня куча дел. Когда будет возможность, купи ей три лифчика тридцать шестого объема с чашками «Д» и шесть пар трусиков маленького размера. А в остальном просто оставайся здесь и следи за порядком.