Но этого никогда не произойдет. Ради нее и так же ради меня.
Плечи Донаты опускаются в знак капитуляции. Ее голос мягок, как перышко: — Я бы хотела знать, чем ты занимался сегодня. Я сделаю все, что ты захочешь.
О, Боже, как она оттаивает... такая нежная и беспомощная. Каждая клеточка моего тела горит от желания. Возвращаюсь к ней и говорю резким голосом: — Первое: я хочу, чтобы ты сняла футболку и лифчик.
— Мы можем сделать это в твоей комнате? Или в моей?
Качаю головой: — Раздевайся, — добавляю теперь уже с ноткой не терпения. Она вскакивает на ноги и быстро повинуется. Почти жаль: я бы с удовольствием нашел предлог, чтобы отшлепать эту красивую задницу еще раз.
— Сядь.
Сажусь рядом с ней на диван, открыто блуждая по ней взглядом. Пристаю глазами. Она продолжает нервно поглядывать на дверь. Вся вибрирует от напряжения и прилагает усилия, чтобы не прикрыться, так что я немного сжалился над ней: — Клаудио и Рокко сейчас внизу, присматривают за проблемным клиентом. Их не будет здесь, по крайней мере, два часа.
— О, — она вздыхает с облегчением, — спасибо, что сказал мне об этом.
Провожу рукой по ее щеке и убираю с лица густую прядь волос.
— Сегодня я убил человека. Потом обошел и проверил свои предприятия, чтобы убедиться, что нет никаких проблем.
— Подожди, что? — ее глаза округляются от шока. — Почему ты убил его? Он пытался убить тебя?
— Нет. Он был педофилом. Твой отец шантажировал его данной информацией и заставлял работать на него.
Ее брови сходятся на переносице, и она качает головой в знак отрицания.
— Ты хочешь сказать, что мой отец сознательно... Нет! Он бы не стал! — она умоляюще смотрит на меня. — Он ненавидит подобные вещи. У меня четверо младших братьев. Он бы никогда этого не потерпел.
— Пока это не касается его семьи, ему все равно.
Ее глаза расширяются от ужаса.
— Ты говоришь это, чтобы ранить меня!
— Нет. Я же сказал, что не стану лгать тебе, Доната.
Она пристально смотрит на меня, в ее глазах стоят слезы.
— Ты говоришь правду. Боже, это ужасно. Я не могу в это поверить.
— Не хочешь бокал вина?
Она моргает, и слезы блестят на ее ресницах.
— С удовольствием.
— Оставайся здесь.
Иду на кухню, открываю бутылку хорошего «Мерло» и наливаю нам по бокалу. Мы сидим так пару минут, молча потягивая вино. Она в замешательстве. Я и не подозревал, как сильно она расстроится, услышав подобное о своем отце. Она действительно не осознавала истинной глубины его зла.
Страдание на ее лице подобно медленному яду, просачивающемуся сквозь мою кожу. Я не добрый, не умею успокаивать, и мне трудно подобрать слова.
— Ты — не он, — наконец, говорю я. — Это не твоя вина. Извращенец мертв, он никогда не причинит вреда другому ребенку.
— Ты хороший человек, раз так поступил, — мягко отвечает она.
— Не совсем, — пожимаю плечами. От такой похвалы мне становится не по себе. — Я убил его, потому что он был полезен твоему отцу. Это было сделано, чтобы получить политическое преимущество в Синдикате.
— Но ты мог поступить иначе. Он, должно быть, был очень ценным. Ты мог настроить его против отца, использовать в своих интересах. Заставить работать на тебя.
— Блядь, нет, — выплевываю, прежде чем успеваю остановиться.
— Видишь? — говорит она, и теперь я снова чувствую себя не в своей тарелке. Как я могу позволять ей так влиять на меня? Как она может смотреть на меня и видеть хорошего человека?
Неужели она права? Неужели я лучше, чем позволяю себе признать? Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то считал меня достойным человеком. Возможно, моя мать. Но, когда она умерла, мне было тринадцать.
Но да, у меня есть пределы. Дети — безусловно, жесткий предел. Я вытворял гадкие вещи со многими людьми, но все они были достаточно взрослыми, чтобы делать осознанный выбор, а когда этот выбор шел вразрез с Синдикатом, они не заслуживали пощады.
За исключением Донаты. Она пыталась спасти человека, и посмотрите, что я с ней из-за этого делаю.
Нахер это. Нахер чувство вины и совесть, нахер все, что обо мне думают. Хватаю бокал вина и залпом допиваю. Мучительный голод по ней сбивает с толку, лишая возможности думать. Я больше не могу сдерживаться.
— Спальня, — говорю я. Веду ее в свою комнату и, когда мы оказываемся там, молча указываю на кровать. Доната опускается на шелковое серое одеяло и смотрит на меня снизу вверх огромными глазами. Ее белые зубы впиваются в нижнюю губу, терзая ее, и мой член пульсирует в ответ.
— Ложись на спину. Раздвинь ноги, — я начинаю раздеваться.
Ее испуганный взгляд должен заставить меня отступить, но вместо этого я чуть ли не кончаю на месте. Боже, я больной ублюдок.
Сажусь на кровать и склоняюсь над ее грудью. Благоговейно обхватываю ладонью и беру в рот рубиновый сосок, нежно теребя зубами. По какой-то причине в голове мелькает ужасный образ руки Анджело на ее груди, но я быстро прогоняю его. Знаю, что должен изгнать это воспоминание поцелуем и оставить собственный отпечаток на ее теле.
Посасываю и ласкаю, и она тает от моих ласк.
— Да, — выдыхает она с шипением и слегка выгибает спину.
Спускаюсь ниже, целуя ее гладкую кожу, плоский живот. Задерживаюсь у пупка и погружаю язык в маленькую впадинку, и она вздрагивает от удовольствия.
Когда проскальзываю между ее ног и кладу руки ей на бедра, раздвигая их шире, она напрягается и отодвигается.
— Нет, я не могу.
Останавливаюсь и смотрю на нее сверху вниз.
— Доната. Ты ведь знаешь, что это неизбежно, не так ли?
Она лежит, тяжело дыша, ее бедра дрожат, когда я с силой раздвигаю их еще шире.
— Не стоит заключать соглашения, которые не собираешься соблюдать, — говорю с упреком.
Мышцы ее бедер напряжены, как натянутая тетива лука.
— Просто я никогда...
— Знаю. Но когда-нибудь это случится. И раз уж ты застряла здесь со мной, ты можешь позволить мне доставить тебе удовольствие. Позволь мне насладиться твоим прекрасным телом.
Ее руки лежат по бокам, и я провожу большим пальцем по правому запястью, нащупывая странный бугорок, шрам. Это секрет, еще один кусочек головоломки, которую представляет собой Доната, милая изнеженная принцесса, на днях поставившая на колени мафиозного солдато. Я хочу узнать ее досконально, изнутри и снаружи — настолько, что готов пойти на определенные жертвы.
— Скажи мне, от чего это, и я оставлю тебя в покое этой ночью.
Чувствую, как ее мышцы напрягаются под моими руками.
— Я не могу.
— Что ж, очень хорошо, — это даже к лучшему, потому что не знаю, как долго еще смогу думать или дышать, пока вся кровь в моем теле приливает к члену.
Не говоря больше ни слова, Диего опускается еще ниже. Пытаюсь отстраниться, но он быстро протягивает руки и до боли сжимает мои запястья. Я вынуждена расслабиться, когда он целует внутреннюю сторону моего бедра.
Все мое тело пылает желанием. Между ног такая ноющая потребность, какой я никогда раньше не испытывала. Часть меня съеживается от стыда из-за того, что я так распростерта перед ним, но он лишил меня выбора, и в этом есть какая-то странная свобода. Я могу наслаждаться прикосновениями его рук и языка, потому что он не оставил мне других вариантов. Мне не нужно испытывать вину за естественные реакции тела, потому что вся власть в его руках, и я не смогу сбежать прямо сейчас, даже если захочу.