И меня это бесит. Умберто послал меня сюда, чтобы разобраться с Винни, так что ему, блядь, следовало бы держать свою семью подальше. Он младший босс Северного Чикаго, подчиняющийся непосредственно Капо Анджело Калибри, и критика последнего, как дерьмово Умберто ведет дела, — отличный способ познакомиться с измельчителем древесины поближе. Сегодня, например, Умберто должен был встречаться с какими-то важными русскими шишками из другого города, чтобы обсудить возможность создания альянса. Вместо этого, как я случайно узнал, он находится в отеле на другом конце города по самые яйца в своей последней любовнице. Но если проболтаюсь об этом? Я захлебнусь собственной кровью.
Такова эта работа. Поколение посвященных мужчин, их избалованных жен и детей сменяет следующее. Детям, когда те становятся достаточно взрослыми, автоматически передают бразды правления, и им едва ли приходится доказывать свою состоятельность. А еще есть солдатос, рядовые, которые выполняют всю грязную работу. Мой отец был одним из них. Был. И, несмотря на то, что с ним случилось, или, скорее, из-за этого, я тоже. Тот факт, что дослужился до должности силовика, не означает, что в глазах элиты Синдиката я больше не являюсь простолюдином.
Клаудио замечает, что Доната идет в нашу сторону, и, нецензурно выругавшись, ставит пиво на стойку и уходит. Это даже к лучшему. Клаудио не силен в разговорах. Он ужасно прямолинеен, а когда вообще пытается заговорить, то оскорбляет большинство людей. Я ценю его честность, но в данный момент честность — последнее, что необходимо.
Общение с Донатой требует сдержанности и дипломатии. Это как раз по моей части. Это одна из причин, почему я поднялся так высоко, почему возглавляю команду из нескольких десятков преданных солдатос, почему подчиняюсь непосредственно высшему руководству.
Она направляется прямо ко мне и в кои-то веки действительно смотрит на меня. А мое тело, как и всегда, реагирует на ее близость. Кровь покидает мозг и устремляется на юг. Член становится твердым. И это совершенно нелогично, потому что на самом деле она мне не нравится, как и любой другой представитель элиты, если уж на то пошло.
И это каждый раз выводит меня из себя. Это дает ей власть надо мной, которой она не заслуживает. После наших столкновений, я всегда иду в бар, которым владею, чтобы перепихнуться с какой-нибудь девушкой и попытаться выкинуть из головы воспоминания о Донате.
И вот она здесь, в джемпере, который едва скрывает ее соблазнительные изгибы, смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Ее локоны медового цвета шелковым водопадом струятся по плечам, умоляя запустить в них пальцы. Мне хочется схватить ее за волосы и поставить на колени.
Блядь. Я должен перестать думать в подобном ключе. Только не о ней. Она не какая-нибудь маленькая шлюшка, которую может запятнать такой, как я.
— Привет, Диего, как дела?
Она впервые обратилась ко мне по имени. Замечаю, как она исподтишка оценивает меня. Знаю, многим девушкам нравится то, что они видят. Высокий, с безумно яркими голубыми глазами и в отличной физической форме.
— Хорошо, спасибо. Чем я могу тебе помочь? — сохраняю тон нейтральным, но отхожу на пару шагов назад, давая понять, что она вторглась в мое личное пространство. Она слегка морщит гладкий лоб и отступает на полшага. Сообщение доставлено.
Она бросает взгляд на Клаудио, который стоит в саду спиной к нам.
— Не хочу вас беспокоить, но, ребята, не могли бы вы помочь передвинуть комод в моей комнате?
— А разве твой телохранитель не может это сделать? — не могу открыто отказать, но не хочу находиться в одной комнате с Донатой и кроватью. К тому же Клаудио может сказать ей что-то такое, из-за чего у него будут большие неприятности.
Ее глаза слегка округляются, и она делает глубокий вдох.
— У него больная спина, — ух ты, она не умеет врать. Просто никудышная лгунья.
— Честно говоря, твоему отцу не понравится, если я останусь с тобой наедине, — говорю я.
Она закатывает глаза, как маленькая девочка, которой сказали, что она не может смотреть телешоу, потому что оно слишком страшное.
— Я все время остаюсь наедине со своим телохранителем. Я могу быть наедине с мужчиной, если ему доверяет отец. Это займет не больше двух минут. И вас будет двое, — она явно не собирается сдаваться. Стоит, склонив голову набок, и ждет с надменным видом девушки, точно знающей свое место в этом мире и понимающей, что я стою намного ступеней ниже.
Клаудио удаляется, направляясь к берегу озера, и я разрываюсь между тем, чтобы пойти за ним и рискнуть, что он оскорбит принцессу, и тем, чтобы остаться с ней наедине.
— Я справлюсь, — вздыхаю я, — мне не нужен Клаудио. Показывай дорогу.
Она мгновенно оживляется, ее лицо озаряет великолепная улыбка. Маленькая избалованная сучка, которая дуется, пока не добьется своего. Но, Боже мой, этот ее рот. Как я смогу сегодня работать, если только и буду представлять, как эти пухлые губы, обхватывают мой член?
— Спасибо! — вскрикивает она. «Да пошла ты», — говорю про себя так громко, что почти боюсь, что она меня услышит.
Пока бредем по дому, она не торопится, идет гораздо медленнее, чем нужно, по крайней мере, мне так кажется.
— Разве это не потрясающая картина? — она останавливается, чтобы полюбоваться пейзажем, висящим на стене. — Моя мама написала ее за год до смерти.
— Очень красивая, — говорю я, проходя мимо и едва взглянув на нее.
— Ты на самом деле даже не посмотрел, — говорит она с мягким укором. Она стоит перед картиной, и, очевидно, не двинется с места, пока не будет готова.
Серьезно?
Поворачиваюсь и смотрю на картину очень пристально в течение добрых двадцати секунд.
— Она прекрасна, — говорю я и не лгу. — Ты рисуешь? — добавляю, но не потому что намереваюсь завязать разговор, а потому что не хочу, чтобы она побежала и доложила папочке, что ей нагрубили.
— Не часто. А вот что я действительно люблю, так это готовить, — говорит она и издает смешок. — Вообще-то я люблю печь, а затем разрисовывать торты пищевыми красителями, какао и тому подобным. Папа иногда дарит их своим друзьям.
— Это здорово, — мне абсолютно похер. — Давай передвинем этот комод, ладно?
— О, конечно! — говорит она с удивленным видом, как будто забыла, что вообще просила меня об этом. И я начинаю сомневаться. Никогда не думал, что она из тех, кто любит играть в игры, и уж точно не предполагал, что она может попытаться подкатить ко мне, но она ведет себя так странно, что не могу представить, к чему еще это может привести.
Разве что ей просто скучно и хочется пообщаться с кем-то более близким по возрасту. Ей девятнадцать, мне двадцать четыре, а ее телохранителю слегка за сорок. Но не думаю, что она одинока. У нее есть друзья из колледжа, я видел, как она приводила их домой. Я иногда работаю там охранником.
— Итак, твой отец не упоминал, что ты заедешь, — говорю я, поднимаясь за ней по лестнице.