Диего переключает внимание на меня, его лицо искажено яростью, а голос подобен грому: — Наверх.
Когда мы поднимаемся в квартиру, он прижимает меня к стене.
— Кто дал тебе этот телефон? — кричит он. — Не еби мне мозги, Доната.
Я ни за что не выдам Сару. Сейчас она мой единственный друг во всем мире, и только ее преданность дает мне силы жить дальше.
Обнимаю себя, избегая его взгляда.
— Я нашла его внизу в одной из кабинок. Не знаю, кому он принадлежит.
Он пристально смотрит на меня, прожигая глазами.
— Чушь собачья. Ты вела себя странно с тех пор, как вышла из своей спальни сегодня вечером.
Я хмурюсь.
— Конечно, я вела себя странно, ты же держишь меня в плену.
Он вскидывает руку и запускает пальцы в мои волосы. Затем дергает за них, заставляя посмотреть на него.
— Из тебя никудышная лгунья, Доната.
Морщусь от боли и одариваю его угрюмым взглядом.
— Ладно, ты меня раскусил. Очевидно, раз мое поведение изменилось к вечеру, телефон мне передали только сегодня. Не так уж много людей могут приходить в твою квартиру, верно? Это был Рокко.
Он удивленно смотрит на меня.
— Если бы это был Рокко, мне бы пришлось перерезать ему горло. Ты это понимаешь?
— Сделай это, — с горечью говорю я. Неужели я действительно позволю этому случиться? Не знаю. Если бы была уверена, что это защитит Сару, то, вероятно, позволила бы Рокко принять удар на себя.
Диего разочарованно фыркает: — Причина, по которой я знаю, что ты лжешь, в том, что ты не выдашь того, кто тебе помог, — его взгляд леденеет, — по крайней мере, не так легко. Но ты сломаешься, все ломаются. Помни, Доната, я зарабатываю на жизнь, причиняя людям боль. А иногда просто забавы ради.
Ледяная волна страха захлестывает меня. Как далеко он зайдет, чтобы выяснить это?
Все еще удерживая за волосы, он тащит меня в свою комнату и швыряет лицом вниз на кровать так, что я наполовину свисаю с нее. Он хватает меня за шею и спускает шорты до лодыжек. Затем шлепает по левой ягодице, да так сильно, что я едва сдерживаю крик боли. Это совсем не сексуально, это настоящее наказание. Его рука снова и снова касается ягодиц, и это мучительно. Он бьет так сильно, что, кажется, будто сдирает кожу с моей задницы. Дергаю ногами и сопротивляюсь, но он легко удерживает меня на месте.
— Кто это сделал? — требует он.
Собираю последние крупицы силы и выдаю: — Твоя мать.
Ошибка. Чувствую, как температура в комнате падает на несколько градусов, когда он озлобленным голосом произносит: — Ты никогда не захочешь говорить о моей матери, — за этим следует шквал мучительно жестких шлепков, и я корчусь как безумная под градом ударов. Вся задница пульсирует от боли.
— Я это так не оставлю. Ты скажешь мне, кто дал тебе телефон.
Слезы текут по моему лицу. Я задыхаюсь, одолеваемая всплесками агонии. Я не сдам Сару.
— Иди к черту, Диего!
— Ты просто упрямый маленький ребенок, ты знаешь об этом? — в его голосе слышится нескрываемое восхищение. Он внезапно отпускает меня, отступая назад. Пошатываясь, поднимаюсь на ноги, потирая горящую плоть, и пытаюсь подобрать шорты, но он отбрасывает их в сторону. — Ты лишилась привилегии носить одежду. Снимай рубашку.
Срываю с себя рубашку и лифчик и бросаю на пол. Инстинктивно скрещиваю руки перед собой, но он шлепает меня по ним, и я неохотно опускаю их по бокам.
— Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя после пары дней без еды и воды.
Он тащит меня в мою маленькую тюремную камеру, и я осторожно опускаюсь на кровать. Задница болит так сильно, что я снова встаю. Он идет в ванную и что-то делает с раковиной и душем. Думаю, перекрывает доступ к воде. Затем берется за унитаз, сливая из него всю воду.
После он оставляет меня в одиночестве, захлопывая за собой дверь.
Этой ночью почти не сплю, а когда все же удается заснуть, просыпаюсь от голода и жажды, но он не приходит за мной. Следующий день тянется медленно, и я пытаюсь отвлечься чтением, но трудно сосредоточиться, когда в горле пересохло, а сидеть больно.
Но это неважно. Я не подведу подругу.
Вечером он приходит с подносом, на котором стакан воды и тарелка пасты с ароматом масла и чеснока. У меня в животе громко и неприятно урчит.
Отвожу взгляд.
— Я никогда не скажу тебе. Есть вещи, за которые стоит умереть, Диего. Я в буквальном смысле буду сидеть здесь, доведя себя до обезвоживания, голода и смерти, прежде чем отвечу на твои вопросы.
Диего ставит поднос на комод. Он не выглядит сердитым, просто расстроенным.
— Я не хочу так поступать с тобой, Доната. Ты мне очень нравишься, понимаешь? Я восхищаюсь тобой. Ты совсем не та, за кого я тебя принимал. В другой жизни, возможно, у нас с тобой могло бы что-то получиться, — знаю, что он просто пытается умаслить меня. Порка не помогла, голод тоже не возымел эффекта.
Смотрю в пол, проводя языком по потрескавшимся губам. Жаль, что мне так приятно слышать от него эти слова. Я так сильно хочу, чтобы они оказались правдивыми. Это рождает мечты о том, что мы вместе. Действительно вместе. Представляю, как он сидит в баре, обнимает меня, смотря с любовью и гордостью. Представляю, как мы лежим, запутавшись в простынях, в его постели. Он во мне, овладевает мной, делает меня своей.
— Но, Доната, у меня нет выбора. Если мои люди подумают, что я позволил тебе выкинуть что-то подобное и избежать наказания, они потеряют ко мне всяческое уважение. Так что придется провести еще пару дней без еды и воды, а потом, если ты не заговоришь, мне придется подвергнуть твою задницу наказаниям из Средневековья. Не заставляй меня причинять тебе такую боль, Доната. Пожалуйста, — он искренне умоляет меня.
— Делай то, что должен, — снова облизываю пересохшие губы.
Он берет поднос, поворачивается и выходит из комнаты, пинком захлопывая за собой дверь.
Падаю на кровать. Не знаю, сможет ли он действительно подвергнуть меня пыткам. Но что, если да? Я не смогу вынести такой сильной боли. Он прав, все рано или поздно начинают говорить.
Я очень беспокоюсь за Сару. Что произойдет, когда заговорю? Ее отец влиятельный сенатор, он оказывает множество услуг Синдикату, но будет ли этого достаточно, чтобы защитить ее?
Интересно, какими будут ее следующие шаги. Попытается ли она выяснить, звонила ли я в полицию? Думаю, да. Она умная и дотошная. Она может навести справки и выяснить, что я никогда не звала на помощь. Она поймет, что что-то не так. И что она тогда сделает? Обратится за поддержкой к отцу? Сама вызовет полицию?
Дверь в комнату распахивается, заставая меня врасплох. Входит Диего, держа в руках рабочую одежду, бутылку воды и половину сэндвича. Он протягивает это мне, и я, хмурясь, хватаю воду и выпиваю половину одним большим глотком. Сэндвич проглатываю в несколько приемов. Затем одеваюсь, морщась от боли, когда натягиваю шорты на ноющую задницу.
— Почему ты передумал? — спрашиваю я.
Его взгляд ожесточается.
— Анджело с твоим отцом здесь. Анджело попросил, чтобы именно ты обслуживала его столик.
Волна ледяного ужаса пронизывает меня. По рукам бегут мурашки.