Он не сердится на мое неповиновение. Просто продолжает молча втирать обезболивающий крем.
— Я не хотел. Но я должен думать не только о себе, — тихо говорит он. — Кармело, Клаудио, Рокко — они мои лучшие друзья и, более того, они моя семья. Единственная семья, которая у меня осталась, — его голос пропитан горечью.
Понимаю, что ничего не знаю о его родителях, и по какой-то причине мне становится стыдно. Он много лет работал на моего отца, я должна была узнать его как человека.
— Что случилось с твоей семьей?
— Твой отец случился. Эта организация случилась.
Его руки ощущаются раем, и хотя я все еще испытываю боль, она значительно притупилась. Это больше не жгучая агония.
— Что мой отец сделал с твоей семьей?
— Это не то, что я бы хотел обсуждать с тобой.
Теперь все начинает обретать смысл. Когда он забрал меня у отца, он не просто выполнял приказ Анджело. Это было личное. Это месть за что-то ужасное, что случилось с ним, настолько ужасное, что он даже не хочет об этом говорить. Это могло быть что угодно, потому что за эти годы отец причинил боль многим людям.
Молчу, пока он продолжает втирать в меня крем. Закончив, Диего вытирает руку полотенцем и кладет его на тумбочку.
Медленно, с трудом переворачиваюсь и сажусь.
— Не могу поверить, что ты позволил своим друзьям увидеть меня в таком виде.
Его арктически ледяные глаза сверлят меня. В них нет раскаяния, только холодная решимость.
— Ты пронесла мобильный телефон и попыталась сбежать. В тот день, когда я оставлю такое неуважение безнаказанным, они начнут допрашивать меня, и я потеряю власть над своими людьми.
— Как скажешь, — с горечью отвечаю я. Выпрямляюсь и вытираю заплаканные щеки. Осознаю, что вся дрожу. — Ты действительно веришь, что я буду просто сидеть здесь и смирюсь с тем, что ты отдашь меня в руки этого монстра? Этого никогда не случится, Диего. Я буду бороться с тобой каждую минуту. Я скорее заставлю тебя убить меня, чем смирюсь с такой судьбой.
Что-то странное происходит с его лицом. Он опускает взгляд и отворачивается.
— У нас еще есть несколько недель, а несколько недель — долгий срок. Возможно, мне удастся найти способ переубедить его. Я мог бы предложить ему что-нибудь еще, что он захочет больше, чем тебя.
Мое сердце трепещет от надежды.
— Ты сделаешь это?
Он хмурится, и на лбу появляются морщинки.
— Если ты пообещаешь, что перестанешь вести себя так самоубийственно глупо, и поклянешься, что больше не попытаешься сбежать!
Меня переполняет счастье, заглушая страх. Слезы, которые наворачиваются на глаза, скорее от благодарности, чем от боли или печали.
— Спасибо, Диего. Спасибо тебе огромное, — говорю я. Наконец-то у меня появилась надежда. Правда, это слабая надежда. Анджело упрямый ублюдок, и я не могу представить, что такого может предложить ему Диего, чего он хотел бы больше, чем меня. Но это первый раз, когда Диего дал понять, что попытается помочь.
Он идет на огромный риск. И с самого начала он относился ко мне гораздо снисходительнее, чем мог бы. Не насиловал меня. Не делился мною с друзьями. И прикрыл меня, когда я не сказала, кто дал мне мобильный телефон.
Знаю, что у него есть чувства ко мне. Он не лгал, сказав, что хотел бы, чтобы между нами все было по-другому.
— Я кое-что знаю, — выпаливаю я. Он озадаченно смотрит на меня. — Я подслушивала разговоры отца и его друзей и слышала гораздо больше, чем они думают.
Он криво улыбается: — Все в порядке, Доната. Я сам во всем разберусь, — чувствую легкий укол обиды. Ну да, отмахнулся от меня, как и все мужчины мира мафии. Я же девушка, что с меня взять?
Немного ерзаю на кровати, спина все еще болит.
— Кто в нас стрелял? Ты выяснил?
— Судя по гильзам, которые мы нашли на улице, скорее всего, русские. Мы уже связались с ними, и они все отрицают, но я не удивлен.
— Это может быть отколовшаяся группа, — предполагаю я. — Я слышала, что старик Гриша очень болен, гораздо серьезнее, чем они говорят, и он планирует оставить все своему сыну Вячеславу, но его племянник Яша хочет занять это кресло. Яша более вспыльчив, и он хочет взять все в свои руки.
Его глаза расширяются от удивления.
— Где ты это услышала?
— Я же только что сказала тебе, что знаю кое-что, — нетерпеливо говорю я. — Я случайно услышала, как отец обсуждал это пару недель назад.
Он неохотно кивает мне в знак признательности.
— Ты не перестаешь меня удивлять. Кстати, хотел тебе сказать. Ты была чертовски храброй там, внизу. Когда ты бросилась на помощь Брук. По сравнению с тобой Умберто и Анджело выглядели слабаками. Все были очень впечатлены.
Мои глаза расширяются от удивления. Он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.
— Но я не хочу, чтобы ты снова подвергалась глупым рискам. Capiche (Прим: — поняла)?
Встречаю его взгляд.
— Такова эта жизнь, не так ли? Есть награды, а вместе с ними и риски.
Он слегка поворачивает мою голову.
— Но ты ведь не выбирала эту жизнь, верно? Так зачем рисковать ради кого-то из нас?
— Не знаю. Просто... наверное, чрезвычайные ситуации взывают к чему-то во мне. Когда все остальные пугаются, я, кажется, сосредотачиваюсь.
Он отпускает мой подбородок.
— Ты упрямая, не так ли? Мне это в тебе нравится, но мне также хочется шлепать тебя, пока ты не заплачешь.
Внезапно жар разливается по моему телу, вытесняя боль от следов ремня.
— Но что бы ты сделал, чтобы наказать меня? — подтруниваю я.
Его глаза темнеют.
— Не дразни меня, милая. (Прим: — в оригинале sweetheart, что имеет два значение — милая и любимая).
— Я твоя любимая, Диего?
Он отрывисто смеется: — Ты слишком хороша, чтобы быть моей любимой, Доната.
Меня охватывает отчаяние.
— Только не это. Я принцесса, а ты крестьянин? Этот тяжелый груз обид давит на тебя. Прекращай, Диего.
— Это нечто большее, — он проводит пальцем по моей щеке, оставляя нежный огненный след. — В душе ты хороший человек. Я видел, как ты относилась ко всем, когда еще была папиной маленькой принцессой. Ты была добра и порядочна со всеми, даже когда в этом не было необходимости. Ты брала на себя вину за ошибки прислуг. А в моих поступках, Доната... во мне нет ни капли порядочности. Если я делаю для кого-то что-то хорошее, то только ради личной выгоды. Чтобы подняться выше в этой организации. Мы слишком разные. Мы — нефть и вода. Материя и антиматерия.
Нет, я не позволю ему так думать, потому что это неправда.
— Диего, я не такая милая девушка, какой ты меня считаешь. Я пыталась позвонить в 911, чтобы меня спасли, зная, что ты окажешься в тюрьме за похищение, и я сказала тебе, что Рокко дал мне этот телефон, хотя ты бы убил его за это. И я, не задумываясь, ударила Сьерру, и сделала бы это снова.
— Это просто означает, что в тебе есть стержень, Доната.
Он качает головой, и его глаза становятся темнее грозовых туч.
— Хочешь узнать обо мне что-то плохое? — он придвигается ближе ко мне. Мне нравится его запах — пот и животный мускус; он пахнет чистой мужественностью.
— Давай.
— То, что я тебя так отхлестал, меня возбудило, — его губы кривятся в улыбке, но она грустная и таит в себе бесконечную боль. — У меня в голове полный пиздец. Даже в спальне. Я нехороший человек, Доната. Я поступаю с людьми очень плохо.