— У тебя же должны быть какие-то предположения о том, кто звонил.
— Я даже не могу сказать, мужчина это или женщина. Он использовал маскировщик голоса и звонил с одноразового телефона, находясь Медоуз-парке. Я мог бы попросить кое-кого об одолжении и получить доступ к дорожным камерам всего района, чтобы найти хоть какую-то зацепку, но в этом парке есть большие участки, где нет видеонаблюдения, и тысячи людей снуют туда-сюда.
— Хорошо. Спасибо, что предупредил.
Его круглые темные глаза блестят от жадности.
— Это, должно быть, стоит дополнительных денег.
Встречаюсь с ним взглядом.
— Ты и так уже выкачиваешь у семьи слишком много денег за молчание. И ты следишь за мной, причем паршиво, пытаясь собрать больше информации, которой сможешь меня шантажировать, так что давай не будем притворяться приятелями.
Он хмурится.
— Не знаю, о чем ты говоришь, — бурчит он, — я здесь, чтобы оказать тебе услугу.
— Ты делаешь то, за что мы тебе платим, а именно информируешь нас обо всех угрозах для любого члена семьи. Если бы на меня устроили облаву и не предупредили заранее, ты бы оказался в полной заднице, и ты это знаешь. Если продолжишь так давить на нас, это плохо для тебя кончится.
Он пытается выглядеть устрашающе. Это не очень хорошо работает, когда у тебя брюхо лежит на коленях, и ты на шесть дюймов ниже.
— Это угроза?
— Это услуга, — говорю с презрением, вставая. — А ты не незаменим. Ты даже не знаешь всех копов, которые на нас работают. И так случилось, что в настоящее время именно ты обходишься нам дороже всех.
Он сердито смотрит мне вслед, пока я возвращаюсь к машине. Пересказываю Клаудио все, что произошло.
— Есть идеи, кто мог позвонить?
Клаудио пожимает плечами.
— Сейчас самое подходящее время избавиться от нее, не так ли? Если бы она была у Анджело и копы нашли ее там...
Да. Анджело бы закрыли.
Но у него было бы достаточно времени сначала изнасиловать ее. Пытать. И это при условии, что копы вообще найдут ее там, что маловероятно. У него огромный особняк в закрытом поселке, а территория особняка огорожена и охраняется. Его предупредят задолго до того, как правоохранительные органы проникнут внутрь. И к тому времени она уже будет спрятана. Мертва. Потеряна.
Клаудио пристально смотрит на меня, ухмыляясь.
— Что? — сердито спрашиваю я.
Его губы расплываются в редкой улыбке. Это жутко; улыбкам не место на таком лице.
— У тебя все плохо, босс. У тебя все очень плохо.
Сегодня среда, но по какой-то причине в этом заведении многолюдно всегда. Ношусь по залу на предельной скорости, подхватывая пустые стаканы и протирая столы. Кажется, их никогда не отмыть до чистоты. Это часть атмосферы. Новая мебель смотрелась бы здесь странно и неуместно.
Я уже почти не ощущаю характерного запаха пота, пива и сигарет. Как будто я здесь уже целую вечность. На мгновение закрываю глаза и пытаюсь вспомнить запах дома — духи мачехи, свечи с гарденией, которые она так любит, теплый, дрожжевой аромат нашей кухни, — но он исчез, вместе с тем уютом, который дарил мне.
Когда открываю глаза и оглядываюсь по сторонам, чувствую странное принятие. Если бы обстоятельства сложились иначе, мне было бы здесь хорошо. За исключением Сьерры, люди начинают относиться ко мне лучше — от сдержанного уважения до открытого восхищения. Когда я жила под защитой отца, мне все давалось само собой, и меня никогда не испытывали на прочность.
С тех пор как оказалась здесь, меня много раз подвергали испытаниям, и в целом мне удавалось одержать верх. Я один из лучших работников в этом заведении; когда нет суматохи, Брук учит меня, как смешивать разные напитки. В последнее время никто не пытается схватить меня или как-то приставать ко мне. Уличные бандиты, зарабатывающие на жизнь грабежами и убийствами, смотрят на меня с восхищением и удивлением.
По мере того, как воспоминания о доме начинают стираться, я понимаю, что мне нравится эта грязь и дым. Возможно, в чем-то я даже предпочитаю эту жизнь прежней. Знаю, что, когда жила с отцом, все думали, что я избалованная и мягкотелая, считали, что мне все преподносится на блюдечке с голубой каемочкой, и что я получаю хорошие оценки только потому, что профессора боятся моего отца. Тот факт, что мне пришлось бороться за свое место здесь, означает, что я действительно его заслужила.
Я бы осталась здесь, если бы Диего позволил. Но он не позволит. Осознание этого причиняет боль. У этой истории нет счастливого конца. Возможно, существует возможность сбежать и всю жизнь провести в бегах. Если бы Диего нашел способ предложить Анджело что-то такое, что заинтересовало бы его больше, чем я, скорее всего, мне все равно пришлось бы уехать из города. Потому что теперь, когда Анджело положил на меня глаз, рано или поздно я окажусь у него. Диего умен, он должен понимать, что лучшее, что он может сделать, — оттянуть неизбежное.
Утром он разбудил меня грубым приказом. Заставил перевернуться и раздвинуть ноги, а потом снова взял меня сзади, крепко удерживая на месте, чтобы я не могла пошевелиться. Затем он заставил меня широко расставить бедра и наблюдал, как я ласкаю себя.
Сказал, что если я не кончу, то он меня выпорет как следует.
Несколько секунд спустя я испытала бурный оргазм. Что это говорит обо мне? Что я больна. Что я шлюха, одна из тех женщин, к которым отец и его друзья относятся как грязи.
Это говорит о том, что я ничем не лучше всего этого, что действительно нахожусь на своем месте. А также о том, что Диего точно знает, что мне нужно. Он идеально подходит мне в каком-то темном, ужасном смысле.
Но он несбыточная мечта. Если я сбегу, то больше никогда его не увижу. Если останусь, то фактически отдамся в руки Анджело.
Осознаю, что только что дважды отмыла один и тот же стол, и он уже настолько чист, насколько это вообще возможно.
Сьерра проходит мимо, слишком близко. Обычно она держится в противоположном конце комнаты, двигаясь осторожно, чтобы не было так заметно, что она избегает меня. Но сегодня, внезапно, все изменилось. Она буквально светится от злости, останавливаясь рядом со мной.
— Не могу дождаться, когда избавлюсь от твоей задницы, — шипит она, ее накрашенные красным блеском губы кривятся в оскале.
Я даже не останавливаюсь, просто продолжаю оттирать стол.
— Это чувство взаимно.
— О, ты уйдешь отсюда гораздо раньше меня.
Холодное веяние беспокойства пронизывает меня, но я отмахиваюсь от него. Вижу, что ей до смерти хочется, чтобы я спросила, что она имеет в виду. Поэтому и не спрашиваю. Просто ухожу, но она следует за мной.
— Держу пари, Диего хорошенько надрал тебе задницу после того, как я рассказала ему о телефоне, — радостно говорит она.
Ее раздражает, что я не выклянчиваю у нее информацию, которую она все равно не выдаст.
Хватаю тряпку и начинаю вытирать соседний столик.
— Он что-то сделал с моей задницей, но оказалось, мне это нравится.
Ее лицо краснеет от ярости.
— Смейся, сучка. Сегодня вечером он отдаст тебя Анджело! — мурлычет она.
Чувствую, как сердце замирает в груди. Он ведь не стал бы так поступать со мной, правда? Диего стоит в другом конце комнаты и разговаривает с Рокко, и все кажется нормальным. Он вернулся полчаса назад. Он еще не поймал мой взгляд и не обратил на меня внимания, но я вижу, что он искоса смотрит на меня, как и всегда.