— Да, сэр, — задыхается он.
Интересно, задыхался ли мой отец на последнем издыхании так, как сейчас задыхается Умберто? Его страдания доставляют мне огромное удовольствие.
Весело подмигиваю ему, направляясь к двери вместе с Клаудио и Рокко. Он пытается убить меня пылом своего взгляда, но терпит неудачу.
Мы спешим вниз к машине. Нужно быть в баре к моменту доставки моей новой игрушки.
Я пребывала в ступоре отрицания с тех пор, как вчера вечером столкнулась с отцом.
Даже сейчас, даже после того, как сказали, что меня доставят к Диего, как мебель, ужасная реальность нового положения на самом деле еще не обрушилась на меня.
Мы находимся в нескольких минутах езды от бара Capri, который принадлежит Диего. Очевидно, отцу приказали доставить меня лично, чтобы усугубить его унижение. Мне не разрешили попрощаться ни с Маргаритой, ни с братьями. Провели через весь дом и вывели за дверь без сумочки, телефона и одежды. Не уверена, что со мной будет дальше, но знаю, что моя прежняя жизнь закончена. Все надежды и планы на будущее, погасли, как пламя свечи.
Я не вернусь в колледж в сентябре. Никогда не узнаю, какой была бы жизнь замужней женщины вдали от удушающих правил отца, никогда не почувствую вкус свободы, о которой мечтала долгие годы. Я больше не увижу друзей. Вообще-то мы с Сарой должны были встретиться сегодня вечером. Она моя лучшая подруга. Будет ли она скучать по мне? Что ей скажут? Что она подумает, когда я исчезну навсегда?
Вряд ли я когда-нибудь снова переступлю порог собственного дома, дома, где я выросла, дома, где я срывала травы в саду, который разбила моя мама перед смертью. Мы с Маргаритой сажали там зелень каждую весну. Мое прошлое, настоящее и будущее вырвали у меня из рук, и только моя упрямая гордость не дает мне разрыдаться, пока отец на бешеной скорости несется по городу.
Так ли ужасен мой поступок? Я спустилась в подвал за газировкой, потому что внизу есть кладовка. Там увидела избитого до полусмерти молодого парня, рыдающего от ужаса. Он сидел на стуле, стоящем на брезенте. Последствия этого были очевидны и для меня, и для него. Перед ним был стол, заваленный инструментами для пыток.
В нашем мире к женщинам относятся как к маленьким драгоценным статуэткам, которые нужно выставлять напоказ, которыми нужно восхищаться и оберегать, потому что мы настолько хрупкие, что одно только прикосновение может разбить нас вдребезги. Нам говорят быть хорошими, милыми, высоконравственными девочками. Так почему же тогда от меня ожидали, что я буду такой же жесткой и порочной, как эти мужчины Синдиката? Почему они требовали, чтобы я смирилась с тем, что человека собирались замучить до смерти в подвале дома моего отца?
Но я знаю, что лучше не спорить. Не просить. Не умолять. Отец воспитал меня в убеждении, что мы, Розетти, — особая порода, и что попрошайничество ниже нашего достоинства. И за этот урок я ему благодарна. Моя гордость — все, что у меня осталось.
Невидящим взглядом смотрю в пассажирское окно, здания проносятся мимо нас. Правая щека болит от пощечины, которую отвесил мне отец, прежде чем вытащить из дома. Ощущаю привкус крови во рту.
Вчера вечером, когда отец узнал, что я натворила, он сказал, что отправляет меня обратно в Италию, и что я выйду замуж за мужчину, который будет держать меня в узде. Мужчину, который будет достаточно «зрелым», чтобы справиться с такой избалованной девчонкой, как я. Зрелый — еще одно слово, означающее намного старше. Меня охватили паника и печаль при одной только мысли об этом. Но этот новый план... У меня такое чувство, что все будет в миллион раз хуже.
Забавно, но раньше я испытывала к Диего что-то вроде симпатии. В нем всегда было что-то немного пугающее и волнующее. От его движений веяло опасностью, вспыхивавшей вокруг него, как молния. Его льдисто-голубые глаза обжигали своим безразличием, и я притворялась, что целомудренно влюбилась в него, а иногда позволяла себе представлять, как он целует меня, как девушек, которых видела в фильмах у друзей.
Когда он схватил меня и прижал к стене в доме отца... я сопротивлялась и притворялась, что мне ненавистно это, потому что так поступают хорошие девочки. Но я вовсе не испытывала ненависти. Его грубый поцелуй поднял во мне волну возбуждения и ужаса, и я не хотела, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. А то, что он принудил меня к этому? К моему стыду, это заставило воспламениться еще сильнее.
Но до меня также доходили слухи о нем. Знаю, что он способен на большую жестокость, и подозреваю, что после того, как я вчера выставила его дураком, у него возникнет потребность публично наказать меня.
— Нам сюда, — резкие слова отца вырывают меня из воспоминаний, свидетельствуя о моей погибели.
Район, в котором мы находимся, — сущий отстойник. Разбитые окна смотрят на нас, как злобные глаза, металлические мусорные баки переполнены, ржавые каркасы разбитых автомобилей громоздятся на заросших сорняками стоянках. Раньше отец не подпустил бы меня и на милю к подобному месту. Но теперь все изменилось. И сейчас я узнаю, насколько.
Он останавливается перед баром Capri — дырой в стене старого дома, у которого даже нет вывески. Это бар для завсегдатаев — для компашки Диего. Как ни странно перед входом припаркован сверкающий новенький Subaru, на котором нет ни царапины. Должно быть, автомобиль Диего.
Отец ведет меня вниз по лестнице с ржавыми витиеватыми перилами. Заведение находится ниже уровня улицы. Кажется вполне уместным для моего нисхождения в ад.
В нос сразу же ударяет облако сигаретного дыма и пивного пота. Моргаю от тусклого света. Сейчас всего пять часов, но кажется, что наступила полночь, и здесь, наверное, всегда так. Угрюмо, темно и одиноко даже в толпе. Сюда не проникает ни один солнечный луч; это место поглощает свет.
И это моя новая жизнь.
Из музыкального автомата гремит музыка девяностых. В дальнем левом углу прямоугольной комнаты стоят шесть бильярдных столов, а также несколько досок для дартса. Полдюжины мужчин играют в бильярд. Я узнаю большинство из них: в разное время они работали на моего отца или дядю Риккардо, или я видела их на различных семейных мероприятиях. Пару раз в год — летом и на Рождество — в итальянском клубе в Северном Чикаго устраивается большая вечеринка, и все они там бывали.
Бар находится справа, и угрюмая симпатичная барменша с черными волосами, собранными в пучок, протирает стойку грязной тряпкой.
Другая девушка, с обесцвеченными светлыми волосами и излишне накрашенными глазами, убирает со столов. На ней голубая рубашка, завязанная узлом и обнажающая плоский живот, и крошечные шорты, из-под которых торчит половина ее задницы. Представляю выражение презрения на лице моей мачехи.
Диего стоит у бара спиной к нам и разговаривает с седовласым мужчиной в костюме.