— Отвечай, когда я задаю тебе вопрос.
Диего нависает надо мной, тяжело дыша, его ноздри раздуваются от гнева. А я голая. В глубине души я все еще жду, что отец или мачеха ворвутся сюда и закричат от шока и ужаса. Затем вытащат меня из комнаты и потащат в исповедальню.
— Нет, не знаю.
— Он был восемнадцатилетним наркодилером, который перевозил кокс для твоего папочки. Его поймали на том, что он подмешивал что-то в нашу продукцию, люди погибли, и мы собирались его наказать, чтобы другим неповадно было.
Меня охватывает гнев. Я угробила свою жизнь из-за наркоторговца?
— Я не знала, — в прошлом году одна моя сокурсница умерла от передозировки, когда экспериментировала с героином. Я действительно ненавижу наркоторговцев. Ненавижу наркотики. Я знала о некоторых плохих вещах, которыми занимается моя семья, — торговля оружием, крышевание, вымогательство, — но о наркотиках впервые слышу.
Интенсивно моргаю, пытаясь сдержать слезы.
— Мне очень жаль, что у тебя были неприятности из-за меня. Я не задумывалась о том, что с тобой могло случиться. Я просто не могла с чистой совестью оставаться в стороне, когда человека пытали и собирались убить.
Он игнорирует извинения и прижимает мои руки к бокам.
— Ты не можешь прикрываться. Ты больше не член королевской семьи, ты в сточной канаве вместе со всеми нами.
Прежде чем успеваю сказать хоть слово, дверь распахивается, и я испуганно вскрикиваю и судорожно прикрываю руками грудь и промежность.
Он хватает меня за руки и отводит их в стороны, держа за запястья.
— Я больше не буду тебя предупреждать. Но, пожалуйста, ослушайся меня, — в его улыбке столько жестокости, — пожалуйста.
Стою, оцепенев от унижения, а он отпускает мои руки и отходит назад. Мне требуется вся выдержка, чтобы не прикрыться. Клаудио и Рокко заходят в комнату и с любопытством смотрят на меня. Я сгораю от стыда.
— Эй, Рокко, возьми ножницы и порежь ее одежду, — зовет Диего, указывая на кучу одежды, которую я сняла с себя и которая теперь валяется на полу.
Рокко отправляется на кухню за ножницами, затем возвращается и с жестокой ухмылкой смотрит на меня, разрезая одежду на ленты. Клочья розового шелка падают на пол. Я почти ощущаю прикосновение острых лезвий; он кромсает мою прежнюю жизнь.
— Классные сиськи, — он толкает локтем Клаудио. — Мило, не так ли?
Клаудио с крайне скучающим видом пожимает плечами.
— Увидел однажды сиськи — значит, видел все.
— В каком грустном, бесцветном мире ты живешь, друг мой, — ухмыляется Рокко, его взгляд непристойно скользит по моей обнаженной плоти. — Я так и думал, что у нее там кусты. Ты собираешься ее побрить? — спрашивает он Диего, который просто стоит и наблюдает за происходящим.
— Как ты смеешь? — ничего не могу с собой поделать. Девятнадцать лет мафиозного воспитания за считанные минуты не проходят бесследно. — Ты отвратительная свинья! Мой отец..., — и тут мой голос срывается, а щеки вспыхивают. Рокко разражается смехом.
Я не заплачу. Я Розетти.
Снова прикрываюсь руками и свирепо смотрю на Диего.
— Твои друзья — грязные извращенцы, и я не стану разгуливать голой перед ними или кем-либо еще. Ты не можешь меня заставить. Так что делай со мной все, что хочешь.
Его глаза загораются, как будто он ожидал этого. Как будто не может дождаться очередного повода, чтобы наказать меня.
— Да, принцесса, в этом и суть.
Мои пальцы путаются в ее волосах, пока я тащу ее по коридору. Она брыкается как дикая кошка, когда я заталкиваю ее в спальню, а воздух сотрясает смех Клаудио и Рокко.
Моя спальня большая и просторная, у дальней стены на стальном каркасе стоит кровать с балдахином в форме гигантского куба.
Захлопываю за собой дверь и подталкиваю ее к кровати, прежде чем отпустить и отступить, чтобы посмотреть, что она будет делать дальше. Она не разочаровывает. Как только отпускаю, она поворачивается и бежит к двери. Настигаю ее в считанные секунды, вдавливаю лицом в закрытую дверь и прижимаюсь к ней, ноющий член упирается в джинсы. Хватаю ее за руки, прижимая их к бокам.
Она научится. В нашем мире мужчина правит, а женщина подчиняется. Она не может вот так бросать мне вызов.
— Хочешь выйти из комнаты? Я не возражаю. Я могу наказать тебя у них на глазах. Они с удовольствием посмотрят. Или могу наказать тебя здесь. Что выберешь?
— Здесь... здесь, — в каждом слове сквозит ненависть.
Отступаю и указываю на кровать.
— Ложись на спину, раздвинь ноги.
Нехотя она пересекает комнату. Опускается на кровать, поверх шелковистого покрывала голубовато-серого цвета, и раздвигает ноги примерно на пятнадцать сантиметров.
Подхожу к кровати и встаю рядом, возвышаясь над ней. Несколько мгновений просто любуюсь ею. Круглой, тяжелой грудью, которую она обычно скрывала нелепыми бабушкиными лифчиками. Плоским животом и треугольником густых кудрей медового цвета под ним. Вдыхаю сладкий аромат ее возбуждения.
Она такая красивая. Ее гнев, непокорность — топливо, подпитывающее ревущий костер похоти, пылающий в моих чреслах, потому что они смягчаются и подслащиваются влечением, которое она всегда испытывала ко мне.
Ее грудь вздымается и опускается, а сияющие глаза блестят от непролитых слез. С моей стороны неправильно поступать вот так с ней, но она — средство для достижения цели. Способ уничтожить Умберто и отомстить за отца.
Значит ли это, что моя душа проклята? Возможно. Но если для меня нет искупления, я могу наслаждаться. Анджело приказал наказать ее и убедиться, что все об этом узнают, поэтому я выполню приказ, даже если мне это ненавистно — хотя это не так. Прежде чем закончится этот месяц, я попробую на вкус каждый дюйм плоти моей плененной принцессы и заставлю ее кричать от удовольствия, несмотря ни на что.
Мне бы хотелось рассказать ей больше о том, что на самом деле ждет ее в будущем, но я напоминаю себе, что у меня есть планы, и они ее не касаются. Я ничего ей не должен. Она будет делать то, что ей скажут, будет служить своей цели, а потом я покончу с ней. Это все, что ей нужно знать на данный момент.
Она смотрит на меня, ее глаза — голубые озера страха.
— Давай, — говорит она дрожащим голосом, — чего ты ждешь?
Она не имеет права диктовать, когда мне ее наказывать.
— Просто любуюсь своей новой игрушкой.
— Я ненавижу тебя, — ее голос дрожит, а взгляд скользит ниже.
Ложь.
— Ты не собираешься умолять? — с интересом спрашиваю я.
— Я никогда не буду умолять! — выплевывает она.
Презрительно кривлю губы.
— Потому что говорить «пожалуйста» — ниже твоего достоинства.
В ответ получаю сердитый взгляд.
— Я всегда говорю «пожалуйста» и «спасибо», потому что это просто хорошие манеры, — надменно заявляет она, — потому что я выросла не в сарае.
Она поднимает руки, чтобы прикрыть грудь и промежность. С меня хватит ее дерзкого неповиновения. Одним быстрым движением оказываюсь на ней, седлаю ее бедра и заламываю руки над головой.
— Ну же, тебе нечего стыдиться. У тебя великолепное тело, — дразню я, пока она извивается.