— Молись своему Богу, умоляй его спасти семью, — высокий глас вторил, иногда срываясь и хрипя. Сердце гулко стучало, давя на голову. Мощный импульс проходил через вену, разливаясь жаром во всем теле.
— Господь не слышит тебя, Элиза, дорогая, ты так глупа, — сладкий, пронизывающий, отвратительный в своей приторности звук вытеснил все прочие мысли, с новой силой давя на сознание. Тёмные, деревянные подушечки пальцев впивались в прекрасное девичье лицо, стремясь до дна испить светоч надежды.
— О, моя прекрасная Элиза, Творец так не справедлив, — мерзко, до ужаса бесчестно и чертовски мучительно продолжал голос, — засыпай, ты так слаба, — сладкая нега проникала в мозг, приподнимая каждый нерв, задевая каждую мышцу, проходясь вдоль тела скопом искр. Ветвистые пальцы сжались и впились в мягкую, податливую плоть, пуская корни.
— Не нужно тратить силы и бессмысленно сражаться, Творец столь безразличен к людским страданиям, — голос глумился, эфемерно прорываясь под кожу и захватывая каждую клеточку её существа, рассыпая сжатые в корнях фиолетовые лепестки аконита. Цветочный яд проникал сквозь слизистую оболочку, заражая органы. Сок, смешиваясь с горячей жидкостью, разливался по сосудам дурманом, гоня вязкую кровь по сети вен и артерий. Блеск нефритовых глаз угасал, притупляя слабый луч надежды. Элиза боролась не только с отвратительным голосом, что призывал её сдаться, но и с ослабшим телом, что более не находило сил двигаться вперед. Липкий и до ужаса сладкий мрак проникал в хрупкий разум, стараясь пробиться сквозь невидимую границу. Сознание сопротивлялось, билось в агонии, стремясь сбросить призрачные оковы. Неумолимый шёпот отдавался звоном в мозгу, наливая свинцом женскую голову.
— Как же ты глупа, Элиза, сколько ни молись, он не придет, твоему Богу безразличны людские страдания, — холодный, пробирающий до самых костей голос звенел в ушах. Мутная пелена застелила зеленые глаза, и прежний нефритовый блеск померк. В горле пересохло, вязкая, терпкая слюна собралась во рту. Жар прилил к тонкому овалу лица, контрастируя с морозным воздухом, вызывая крупную дрожь.
— Где же твой великий Господь? — липкий, уродливый страх коснулся припухлых губ, оставляя на них короткий поцелуй. С упоением он наблюдал, как коррозия захватывает сердце, расплываясь тёмной сетью по хрустальному органу. Горькое отчаяние и смутная тревога, встретившись в страстном танце, покалывали нёбо и язык, взрываясь сотней невыразимых нот. Голос трепетал при виде чужой слабости, наслаждался каждой новой секундой проклятого бессилия.
— Элиза, ты ведь не думаешь, что сможешь жить как прежде? — деревянные пальцы заскользили по макушке, а затем спустившись задержались на висках, острый ноготь впивался в тонкую кожу.
— Люди стадо, что слепо поклоняется Творцу в надежде быть услышанными, — голос хрипло рассмеялся, вводя острие глубже, — слова, наделённые светом и укрепленные верой – глупость, даже безбожники способны получить Божью благодать, — глас, явно раздражённый, хрипло продолжал, — но ты, моя дорогая Элиза, не грешна. Так почему же твой хвалённый Бог не отвечает на мольбы нуждающихся?
— Нет, ты лжешь! Прочь! — хриплый, слабый от бесчисленного количества слёз крик вырвался из уст.
— Элиза! — воскликнул Арне, чувствуя, как ладонь супруги выскальзывает из его собственной. Громыхая деревянным ящиком на спине, юноша наклонился к возлюбленной, приподнимая её за подбородок свободной рукой, а второй держа корзину с сопящей Ивон.
— У тебя жар, — глаза мужчины округлились, и он беспокойно поднёс губы ко лбу, чтобы убедиться в своей догадке, — умоляю, прости, только недавно ты подарила жизнь Ивон и ещё совершенно слаба, мне так жаль! Нам нужно двигаться дальше, я понесу тебя!
Элиза подняла голову и взглянула на супруга глазами, полными слёз:
— Но ты ранен, и наша дочь!
— У меня есть идея, — Арне прервал возлюбленную, слабо улыбнулся, поставил корзину на землю и завёл руки за спину, приподнимая кожаные лямки ящика. Сняв короб и поставив его перед собой, Арне открыл крышку и стал ощупывать содержимое. Мягкие и плотные ткани обволакивали руку, согревая. Шероховатый ворс коснулся юношеской ладони, и Даламас тут же схватил его, вытаскивая. Длинная бледно-коричневая рубаха из овечьей шерсти колола подушечки пальцев.