Лука явно постарался преобразить непримечательную комнату в столь короткие сроки, желая угодить кардиналу. Пыльная и тесная раньше, она, казалось, расширились. Несколько еловых книжных шкафов стояли по правую сторону, доверху набитые фолиантами и старыми рукописями – епископ потратил немало времени разыскивая подобные драгоценные экземпляры. Кажется, некоторые он даже позаимствовал у аббатов далеких деревенских церквей. Некоторые книги были совсем старыми – корешок треснул, а пожелтевшая бумага смялась, однако именно они представляли наивысшую ценность, храня в себе остаточные знания Божественной сущности. Быть может, они даже не были оригиналами, но Лука точно знал, что те придутся Люциану по вкусу.
Опаловые зрачки расширились, стоило юноше увидеть низкий круглый стол, мастерски вырезанный из грубой древесины бука. Рыцаря особенно интересовало ремесло – будучи совсем юнцом он помогал отцу, наблюдая за тем, как непримечательный массив обретает формы. Алый бархат, стоящего напротив стола дивана блестел в полумраке, отбрасывая пёструю тень.
В это время молчавший мужчина поднял голову. Чёрные как смоль локоны ниспадали на плечи и лоб, закрывая янтарные глаза. В правой руке кардинал держал тонкое лебединое перо, чей золотой корпус отражал тонкий пламень свечи, стоящей по левую сторону стола.
Юноша замялся и двинулся вперёд, крепко сжимая в руках пергамент.
— Я подготовил экспозе, — Илиан протянул кардиналу свиток, и тот немедля взял его, разворачивая. Мужчина изогнул бровь и посмотрел на юношу, призывая продолжить.
— Обыскивая город в поисках нечистых, мы обнаружили столп пламени недалеко в лесу. Уединённый дом фактически сгорел дотла, к тому моменту как был найден, исследовав здание я обнаружил обугленные человеческие кости, — рыцарь говорил ровно и четко. — Полагаю, на несчастное семейство напали разбойники. В документе указана вся информация, — закончив, Илиан завел руки за спину, гремя снаряжением, и замер.
— Арне Даламас? Что за юноша? — тон кардинала был сух и холоден. Будучи совсем не заинтересованным, он пробежался глазами по пергаменту, остановившись лишь на имени.
— Гарнед установил личности проживающей там семьи, — рыцарь вздохнул, — его взгляд зацепил сей мужчина, и заплатив пару серебряных гильдмейстеру, узнал о принадлежности Даламас к теократам, — последний слог дался Илиану с трудом. Не то, чтобы он ненавидел народ, что столь тесно был связан с магией. Скорее устои, сложившиеся в южном государстве, были противоположны Божественным учениям Священной Империи, и Люциан де Таусенд, как верхушка религиозной власти мог воспринять подобную новость крайне негативно.
— Теократ? — незаинтересованный ранее кардинал подался вперёд, рассматривая желтоватую бумагу. Неаккуратный, весьма размашистый почерк заставил мужчину нахмуриться. Янтарные глаза скользили по пергаменту, остановившись на единственном слоге, что заставил уголки губ приподняться, — Можешь идти, Иллиан.
— Ваше Высокопреосвященство, — поклонившись, рыцарь быстро покинул комнату. Стоило двери закрыться, Люциан привстал, дотянулся до серебряной шкатулки с табаком и достал сигару превосходного качества, привезенную из-за границы. Быстрым движением руки кардинал подхватил ножницы и отрезал верхушку скрученных, засушенных листьев, преподнося сверток к тонким, алым устам. Крепко обхватив сигару зубами, мужчина занёс правую руку над затылком, ладонью собирая длинные пряди в хвост и удерживая, наклонился вперёд к стоящему на столе подсвечнику, преподнося ножку к крохотному дрожащему пламени восковой свечи. С несколько секунд Люциан отклонился на тёмный бархат спинки стула и, вбирая горький пряный дым, запрокинул голову назад, задерживая крепкий, интенсивный, обжигающий нёбо и язык привкус смолы и чёрного кардамона в ротовой полости. Зрачки глаз сузились, всматриваясь в очертания глиняного рельефного потолка. Белёсый и высокий, он сходился небольшим куполом в центре, соединяя тонкие линии в подобие ажурного узора. Закрыв очи, кардинал выпустил густой, сигарный дым изо рта. Он моментально оседал на коже, поверхности стола, абсолютно везде, стремясь вытеснить собой кислород, оставляя в воздухе лишь грубую горечь. Слабая острота покалывала язык, вспыхивая на нем едким, холодным ментоловым привкусом.
Выпрямившись, Люциан подхватил бумагу со стола, силясь разобрать кривоватый почерк рыцаря. Ему вовсе не был интересен неизвестный юноша, дотла сгоревший в собственном доме. Острый, пронизывающий взгляд кардинала зацепила всего одна фраза, указывающая на принадлежность несчастного – Арарадинская Теократия. Пожалуй, относись тот к народу любого другого государства, мужчина давно бы предал огню плотный желтоватый пергамент, наблюдая как бумажный пепел хлопьями спускается в стеклянную пепельницу.