— Быть может вы голодали? — яркий румянец лица угас, превратив некогда пышущую жизнью виконтессу в жалкое, блеклое отражение.
— Твари, жалкие твари! — Джаннет схватила горничную за плечи, крепко впившись в оливковую кожу ногтями, царапая горячую плоть сквозь плотное льняное платье. Прежде прекрасная – теперь она больше походила на дикого, загнанного зверя, готового крепко впиться в чужую глотку и разорвать тонкую плёнку кожи, высвободив яркую, пламенную жидкость. Длинные пряди золотистых волос выбились из туго завязанного пучка, вихрем спадая по лицу и выпуклым ключицам.
Виконтесса Джаннет Селиана фон делла Даламас.
Утром, когда солнце поднялось высоко над горизонтом, а его лучи ворвались в тихую комнату, сквозь плотно сомкнутые алые шторы, несчастную женщину обнаружили повешенной. Джаннет, не выдержав горечи утраты, приняла решение проститься с жизнью, оборвав её близ супруга, на плотном жёлтом муслиновом шарфе, привязав один конец к позолоченному канделябру хрустальной люстры.
Мертва.
Последним свидетельством жизни виконтессы стало письмо, плотно запечатанное коричневым сургучом и пропитанное сладким ароматом её любимых кремовых роз. В конверт женщина вложила крохотное серебряное кольцо, однажды подаренное Лайонелом юному наследнику.
Моему горячо любимому сыну Виконту Арне Эккарт фон делла Даламас, с любовью, от несчастной матушки.
Надеюсь, ты в хорошем здравии, слышала Элиза носит под сердцем твоего ребёнка. Мне жаль, ужасно жаль, что некогда я осудила твой выбор и сейчас, когда ты так далеко, я молюсь о твоём благополучии. Я знаю, что Священная империя суровое место, но ты предпочёл пожертвовать всем ради любви и знай, матушка горда тобой.
Умоляю, если сможешь прости меня, Арне. Я всегда, всегда горячо любила тебя.
Кардинал усмехнулся и бросил тлеющую сигару в прозрачную пепельницу, напоследок вдохнув горячий, пряный дым. Мужчина покрутил пергамент в руке внимательно осматривая.
— Замечательно, — равнодушно вымолвил Люциан и поднёс желтоватую бумагу к тонкому пламени истлевшей свечи, наблюдая, как чёрный пепел хлопьями опадает на письменный стол.
***
С русых волос крупными каплями стекала вода, падая на колени и дощатый пол. Лотар сидел на краю кровати совершенно неподвижно, склонив голову и прижимая ладони к покрасневшим ушам. Впалые глаза лихорадочно подрагивали, заставляя редкие ресницы трепетать.
Сколько священник себя помнил, не смел перечить Богу, принимая каждый удар судьбы за испытание, уготованное ему самим Господом. Не сомневался и в небесной каре, что настигнет каждого грешника. Не пропускал молитв, даже если был голоден, слаб или совершенно болен. Верил праведно, так чисто и искренне, что порой не замечал искусных, ядовитых речей, вылетающих из уст фанатичных священнослужителей. Лотар был горд собой. Путь, что он прошёл, несомненно, тернист, но даже сейчас Бог не наградил его, а лишь пустил сассапариль вдоль жилистой шеи. Священник старался, трудился на благо церкви и всеми силами пытался вырваться из порочного круга, воспевая Господа.
Справедливо ли?
Молиться тому, кто даже не опустит свой взгляд на несчастного служителя, не расчистит тропу и не наградит за старания? Даже так, мужчина твердо верил в благосклонность небес, ведь те одарили его пусть не слишком щедрой, но милостью. Какое счастье было видеть ребёнка, чьи графитовые глаза едва отливали золотом – его многочисленная семья полагала, что именно благодаря ему они смогут справится с трудностями, навешивая на юное дитя ярлык спасителя. Желал ли сам Лотар силы – неизвестно. Лишь блёклые, давние воспоминания мелькали в голове, сливаясь в чистейший хаос. Едва ли он мог назвать хоть причину своей туманной одержимости: священник желал быть избранным, а иные доводы были просто ни к чему.
Будучи ребёнком, он мог подолгу наблюдать за снующим людом в церкви, всматриваясь в рельефы каменных стен. Лотар точно не мог сказать, когда впервые посетил обитель Бога, но не забывал, какой восторг испытал, стоило её воротам распахнуться. Он помнил каждую деталь скромной церкви, расположенной к северо-западу от столицы. Витиеватые узоры на стёклах и разноцветный витраж на самом высоком и широком окне. Огни, что падали на гладкий серый пол во время заката и на рассвете, перенося силуэт ангела на тёмное полотно. Особенно Лотар любил скромный пресвитерий, расположенный в восточной части храма. Зелёный, почти изумрудный свод колон нефа простирался от входа до самого алтаря. Церковь была бедна, оттого даже крест выглядел совсем старо и хлипко, но столь прекрасно, что дитя не могло дышать. Медный и местами потрескавшийся, тот странно успокаивал юную душу, позволяя вынести все тягости.