Никогда Лотар не сомневался в своей любви к Творцу, лишь страстно верил – посвятил всю свою жизнь и то немногое, что у него было, служению свету. Неужели он усомнился в Господе, неужто готов противиться несгибаемой воле? А может, то вовсе был и не Бог, а помутнение рассудка ослабшего юноши? Архипресвитер не мог, просто не в силах был позволить себе хоть на толику отвернуться от замыслов господних, и сейчас отчаянно пытался убедить себя, что произошедшее лишь ошибка, дурной сон и чья-то злая шутка.
— Безумие, — Лотар шумно выдохнул, крепче прижимая ладони к ушам. Мысли путались и сливались в единое целое, а затем вновь расходились, вызывая жгучий холод в области затылка. — Господь, неужели ты столь жесток? — тихо, почти шёпотом произнёс священник.
К горлу подступил мучительный ком, вызывая резкий приступ тошноты. Вязкий, отвратительно кислый привкус коснулся языка. До дрожи противно. Лотар поднял голову и грубыми пальцами смахнул воду с волос. Прозрачные капли медленно стекали по лицу, стремясь к острому подбородку.
— Невыносимо, — священник подхватил гранёный стакан с прикроватной тумбы и крепко стиснув в ладони бросил в крепкую деревянную дверь. Стекло с грохотом разлетелось по комнате россыпью прозрачных, неровных частиц. Лотар сплёл пальцы в замок и поднес руки к влажному лбу, выдыхая. Тусклый свет восковой свечи неровно падал на мужское лицо. И без того неважный, теперь он выглядел совсем жутко – на лбу выступили глубокие морщины, а витиеватые фиолетовые вены спустились к нижнему веку.
Снаружи раздался тихий стук. Скрипнув, дверь едва отворилась, пропуская мутный свет сквозь крохотную щель. Горький запах трав ворвался в комнату, быстро заполняя каждый угол. Лотар устало потёр глаза и повернул голову в сторону входа, наблюдая, как мужской ботинок ступает на порог, раздавливая тонкое стекло. Мелкие и крупные осколки, не выдерживая давления, со скрежетом крошились.
— Я разбудил тебя, Этер? — священник обратился к вошедшему юноше. В ответ тот смотрел прямо и неотрывно, не отводя ледяного взгляда, точно хищник, наблюдающий за добычей. Лотар вздрогнул, одолеваемый тревогой. Хотелось выставить Этера за дверь и скрыться от пронзительного взора, но Хильдебранд не мог. Он чувствовал себя жертвенной овцой, что вот-вот растерзают на алтаре, распластав безвольное тело на остром камне. Священник отвёл глаза, взглянув в сторону окна, на луну. Сегодня она была особенна прекрасна – безгласная, серебристо-синяя, угрюмо застывшая не небосводе. Луна странно успокаивала, позволяя ненадолго отвлечься от мыслей, сдавливающих голову и, наконец, на мгновение позабыть о юноше, стоящем у двери. Черная сутана совершенно не шла Этеру, выглядел он несуразно, даже грубо: рукава и подол замялись, а крест перекрутился, священник не спешил его поправлять. Белые волосы растрепались, прежде аккуратно зачесанные пряди выпали, спадая на лоб. Лотар вздохнул, возмущенный неопрятному виду, но предпочёл промолчать.
— Что Вы, брат, — его малахитовые глаза отражали холодный лунный свет, мерцая, — я не спал.
— В такой час проходил мимо, Декарто? — в голосе священника прозвучало недовольство. Этер всегда был слишком своевольным, да и назвать юношу праведником язык не поднимался. Неужели склонился на сторону жёстких методов кардинала? Лотар нервно пробежался взглядом по Декарто, и сощурился. Персиковых губ едва коснулась улыбка, а глаза более не отражали лунный свет. Этер смеялся над Хильдебрандом, словно знал, какие мысли таятся в его налитой свинцом голове.
— Вы слишком много думаете, — юноша сделал шаг вперед и опустил уголки губ, выглядывая из полумрака. Лотар убедился в своей догадке, когда длинные, изящные пальцы Этера указали на разбитую чашу, — я слышал шум.
Священник опустил взгляд, стараясь рассмотреть множество крохотных осколков, сокрытых в тени, но подступающая дрожь и звон в ушах мешали ему. Впервые за долгое время Лотар ощутил страх, и в секунду, когда он готов был сорваться, почувствовал слабое касание, тепло от которого разлилось пламенем по всему телу, странно успокаивая. Шум смолк, позволив Лотару облегчённо вздохнуть и взглянуть на юношу спокойно. Священник знал, что он не держит Бога в сердце и позволил себе вольность рассказать собственную историю, в глубине души надеясь, что Декарто откроет душу, впустив в неё Господа и наконец уверовав.