Этер никогда не считал себя праведником, не любил Бога и даже крест носил как должное. Жил так, как того требовал случай, наблюдал из тени, изредка позволяя себе колкости в адрес служителей церкви. Декарто выполнял приказы и молчаливо служил Отцу, чувствуя себя настоящим лицемером. И сегодня он исполнял поручение, зная, что этому слабому юноше более не вырваться из этого давно покинутого Господом места.
Габриэль лежал совершенно неподвижно на твёрдом тюфяке, поджав колени под грудь. Юноша неотрывно смотрел на стену, не издавая ни звука. Сосуды лопнули, кровавыми пятнами распластавшись на глазном яблоке. Габриэль ненавидел себя, корил за то, что выжил в ту метель и отнял жизни стольких несчастных душ. Он пытался себя убить, откусив язык, но не нашел в себе сил, безвольно свернувшись на кровати.
Фитцджеральд желал не знать боли, голода и холода – это всё, о чем мечтала его душа. Юноша старался найти счастье в мелочах, и даже пресная похлебка вызвала радость. Габриэль надеялся наконец обрести покой, сбежав от всех горестей этого мира, укрывшись в толстых каменных стенах церкви. И что же? Его использовали, погубили сотни невинных младенцев, прикрываясь именем Господним. Юноша боялся. Уши до сих пор помнили крики несчастных матерей, глаза видели убиенных, а нос чувствовал кислый, железный запах крови.
— Здравствуйте, Габриэль, — сердце Фитцджеральда, казалось, рухнуло вниз, пропустив удар. Страх медленно пробирался в мозг, парализуя, не позволяя вымолвить и слова. Его снова изобьют, прогонят в мороз на улицу или может убьют? — Я пришел помочь.
Габриэль нервно глотнул, а иссохшие глаза вновь наполнились слезами. Этер держал в руках корзину с несколькими стеклянными баночками и обрывками льняных тканей. Лука послал священника обработать раны юноши, и Декарто в своей привычной манере полной безразличия отправился исполнять приказ.
Кроме старой облезшей тумбы, деревянного резного шкафа и хлипкой кровати в комнате ничего не было. Этер вздохнул и двумя широкими шагами пересёк помещение, добравшись до юноши, поставив корзину на неровную столешницу. Выглядел Габриэль кошмарно – старуха Агата явно не пожалела сил, оставив на спине Фитцджеральда кровавые борозды, что просвечивались сквозь тонкую сорочку. Он выглядел намного хуже, чем Декарто себе представлял. Было видно, что сейчас юноша боролся изо всех сил, силясь не потерять рассудок.
— Вам придется снять рубаху.
Габриэль вздрогнул. Тело била крупная дрожь, не позволявшая контролировать конечности. Ему было страшно, грудь пронзала режущая боль. Неужто священник пришёл помочь? Юноша не верил этому гадкому слову, что отравляло его жизнь, не верил в чистоту чужих намерений и не видел больше доброты. Они не были милостивы. Губы Габриэля приоткрылись и задрожали, тихо и неуверенно Фитцджеральд вымолвил:
— Прошу Вас, уходите.
— Я не могу, — Этер опустил руку в корзину, доставая вытянутый сосуд. Откупорив крышку, он смочил его содержим чистый платок. — Приказ.
— Так и вы здесь не по своей воле, — Габриэль тихо всхлипнул и прерывисто выдохнул, — вы тоже считаете меня чудовищем?
— Отнюдь, вы такой же человек из плоти и крови, как и я. Отчего мне считать вас чудовищем? Из-за цвета глаз или, может, пророчества?
Этер старательно пытался сдержать смешок, что готов был вырваться наружу. Праведники? И это они называют святостью? Избиение хрупкого юноши, у которого вместо мышц кости, обтянутые кожей–благо? Декарто смешили напускные речи служителей церкви и проповеди, когда он собственными глазами наблюдал последствия их прекрасной веры. Габриэль стал добычей, а духовенство – охотником, что подарило и безжалостно отобрало его последнюю надежду.
Юноша поднялся на локти и сел по центру кровати, обращённый лицом к стене. Медленно стянул рубаху, обнажив прямую спину. Позвоночник выпирал, едва просвечиваясь. Вся поверхность спины была усеяна потемневшими бордовыми полосами, а там, где кнут попадал не впервые, кровавыми бороздами. Этер наклонился над юношей, даже в таком положении он был выше почти на полторы головы, нависнув над ним, точно тень.
— Прошу вас немного потерпеть, — Декарто аккуратно прикоснулся влажной тканью к растерзанной плоти и промокнул раны, освобождая их от плотных сгустков запекшейся крови. Габриэль вскрикнул и выгнулся вперед, плотно сжав зубы. Порезы ужасно жгло, точно рой металлических пчёл проходился под кожей, цепляя каждый нерв, заставляя боль вспыхнуть с новой, пронзающей силой. Священник положил руку на плечо юноши и осторожно дёрнул вперёд, удерживая. Габриэлю не хватало воздуха. Боль, подобно туману, застилала глаза и сознание, позволяя ему лишь хаотично вздрагивать.