Жирною птичкою, тусклым фонариком
Дерзко зажженным во тьме засыпающей,
Мягким, совиным, загадочным крылышком
Тронул тебя он за сердце дрожащее.
Ты полюбила священника Эриха…
Эльба! Но он ведь страдает поносами!
И он венчал нас, он толстый и с крестиком!
Пахнет трясиной, неряшливо кушает,
Глупый, тоскливый, задумчивый, ласковый.
Он еще в школе мучил кузнечиков,
Крылышки резал мухам беспомощным,
Плохо учился, плакал от музыки,
Слух не имея, насвистывал арии,
Писал в штаны, увлекался религией,
Тесто сырое в огромном количестве
Он поедал, и рыгал оглушительно.
Стал он священником в церкви запущенной,
В ближней деревне - так что же ты думаешь?
Скоро совсем его церковь обрушилась,
Вся проросла гниловатою травкою -
Эрих слюною своей пузырящейся
Всем прихожанам плевал прямо в лица,
Тыкал им пальцем в глаза изумленные,
Маленьким детям выламывал руки
Или пинал своим тучным коленом.
Эльба, он только мышей обожает:
В черненьком домике, там, за погостом,
Кучи мышей - и пищат и играют.
Он им кидает колбасные корки,
Сала кусочки, ломтики сыра,
Ну, а на хвостики тонкие, верткие
Вяжет им всем разноцветные бантики…
Эльба, взглянула ты холодно, холодно,
И оттолкнула ты руки молящие,
И отвернулась, воскликнув: "Оставь меня!
Поздно! Не сможешь ты сердце свободное
Снова окутать цепями звенящими.
Я не люблю тебя, Эдгар. Все кончено.
Он же… Пусть скажешь ты много противного,
Пусть еще тысячу раз очернишь его!
Нет для любви ничего запредельного,
Нет для любви ни пределов, ни выбора,
Нет для любви ни испуга, ни времени,
Нет для любви ни забвенья, ни старости,
Нет для любви ни земли и ни космоса,
Нет для любви ни страданья, ни скорости,
Нет для любви ни желанья, ни холода,
Нет для любви ни молчанья, ни песен,
Нет для любви ни законов, ни злобы,
Нет для любви ни грехов, ни печали,
Нет для любви ни встреч, ни прощаний,
Нет для любви ни холмов, ни оврагов,
Нет для любви ни мужчин и ни женщин,
Нет для любви ни границ, ни народов,
Нет для любви ни ночей и ни дней,
Нет для любви ни зверей, ни людей,
Нет для любви ни рождения, ни смерти.
Нет для любви…" - И тихонько
Ты к окну отошла, уронивши
Пропитанный слезною влагой
Комочек платочка невзрачный.
- Эльба, Эльба! - воскликнул я с болью, -
Ты ответь мне еще на один
На вопрос, на один, на последний:
Неужели ты любишь его?
- Да, мой Эдгар, он тихий и нежный.
Он возлюбленный мой, и всегда
Его, Эриха, помнить я буду
И в трепещущем сердце хранить.
Не протягивай длинные руки,
Не страдай и забудь обо мне:
От него жду я ребенка
И уехать хочу поскорей.
Тихо скрипнул я только зубами.
На горячем моем скакуне,
Меж клубящейся зелени кладбищ,
Меж кривых искалеченных сосен,
Между скал, изнуренных жарою,
Я скакал. Бился тонкий шнурок.
Исступленные ветви хлестали
По открытому смуглому лбу.
И отчаянный ветер соленый
Оседал на суровом лице.
И в кармане измятого френча,
Закаленный в боях, тяжелел
Револьвер мой, заряженный туго…
Вот он - домик за диким погостом.
Я коня у крыльца привязал,
С громким стуком ударились двери,
Тихо всплыли фонтанчики пыли.
Эрих мышку кормил из ладони.
Ушки прозрачные нервно дрожали
Над искрошенною мелкою пищей.
Он посмотрел затаенно и нежно,
Мягкая тронула губы улыбка -
С детства знакомое мне искривлены;
Тонких и розовых губ на небритом
Пухлом лице с летаргическим взором:
"Эдгар… Какая приятная встреча…"
Я лишь нечаянно скрипнул зубами
И утонченное черное дуло
К белому лбу его быстро приставил.
Брызнули мыши с отчаянным писком,
Хвостики тонкие так и плясали,
Бантики яркие быстро мотались…
Только хозяин остался спокоен.
Та же улыбка таинственно млела,
Так же задумчиво ясные очи
Что-то в лице моем мирно искали.
"Эдгар… Какая приятная встреча…" -
Он повторил машинально и тихо.
"Эрих! - сказал я. - Если ты веришь
В жизнь запредельную, в вечного Бога,
То помолись же! Тебе наступает
В этой цветной, быстромеркнущей жизни
Смертный конец". Он слегка усмехнулся:
"Милый мой Эдгар, конца не бывает…
Впрочем, поверь мне, ты выглядишь плохо.
Слушай-ка, спрячь эту грязную штуку,
Ибо она отвратительно пахнет
Смазочным маслом, физической смертью,
Сказочным вздохом, агонией мерзкой,
Аляповатой бульварного драмой.
Лучше присядь-ка вон там, у печурки,
Где только пыльный пробившийся лучик
Сонно лежит в притулившемся кресле.
И поболтаем. Об ангелах света,
Об озаренных небесных лужайках,
Об исполинских вертящихся тронах…
О непонятных и маленьких детях,
Что вдруг находят старинные знаки
Средь сорняков возле дальней ограды…"
Тут он поднялся. Высокий и толстый,
Весь колыхаясь, в запачканной рясе,
С медным крестом на груди, величавый,
Гордо стоял он, смеялся все громче,
Взгляд же его прожигал меня больно
Невыносимой, бездонной любовью…
Я заорал, отвратительно корчась:
"Эрих! Прости!!!" - и сведенной рукою
Выпустил прямо в него всю обойму.
Рухнул он. Громко ломались предметы.
Выстрелы лопались звонко и страшно,
Пыль поднималась клубящейся тучей
Полупрозрачной, где тускло мерцали