– Если ты все равно собираешься делать операцию, то почему не ешь вкусности, которые любишь? – спросила Верена. – После операции ты сможешь есть только детские пюрешки, и то совсем чуть-чуть. Почему бы не наслаждаться жизнью, пока не наступил тот самый день?
– Врач сказал, я должна придерживаться диеты, иначе коррекция веса потом будет затру… О боже, это Китти, – выдохнула я, заметив в толпе знакомые змеиные кудри. Я отвернулась, сгорбилась и закрыла лицо руками. Стокилограммовой женщине невозможно было раствориться в толпе по определению, но я пыталась.
Когда Верена заверила меня, что Китти уже ушла, я подняла глаза и увидела, как огненный затылок Китти исчезает за стеклянными дверьми.
– Как, по-твоему, Китти относится к тебе? – спросила Верена, но я сказала, что не хочу говорить о Китти.
– Баптистка не боится смотреть правде в лицо.
– Нужна мне эта Китти! После операции я даже не буду на нее работать. Мне на нее плевать.
– Плевать, говоришь? Ты целыми днями притворяешься ею и пишешь от ее лица. А стоит ей появиться в нескольких метрах от тебя, шарахаешься. Я бы сказала, она – важная часть твоей жизни. А теперь я хочу, чтобы ты отчетливо произнесла вслух, что, по-твоему, думает о тебе Китти.
Вновь взглянув на сверкающую башню, я представила себе Китти в ее залитом солнечным светом кабинете на тридцатом этаже. Как бы она ни улыбалась мне, я всегда чувствовала, что противна ей. Но мне легче было не думать об этом.
– Давай, – подстегивала Верена. – Дай волю чувствам, загляни глубоко в себя. Если уж я смогла в печати разнести в пух и прах свою мамашу, то и ты сможешь.
Я провела пальцем по сэндвичу, даже под хлебом чувствуя подушечкой холод тунца. Я жаждала вонзить зубы в бутерброд. Но вместо этого я обратила весь голодный гнев на Китти.
– Если бы Китти или любой другой женщине из редакции Daisy Chain предложили выбор – выглядеть как я или лишиться руки, ноги, почки, жизни и далее по списку, – они, вероятно, выбрали бы смерть или расчленение, – выдавила из себя я. – Теперь довольна?
– Почти. Продолжай.
– Та башня Остен, поднимающая в небеса, подобно бобовому стеблю, вместо волшебных бобов производит журналы, книги и телешоу, рассказывающие женщинам, как избежать превращения в такую, как я. Я – самый страшный кошмар любой американки. То, с чем они борются всю жизнь – сидят на диетах, занимаются спортом и делают пластические операции. Все ради того, чтобы не выглядеть как я.
– Продолжай-продолжай.
– Китти не хочет даже, чтобы я работала в офисе. Я – воплощение всего, что она так ненавидит.
Говорить было больно, но так приятно.
– Ты – та самая внутренняя толстушка, которая живет внутри Китти. Такие, как Китти, питаются болью и страхом. Она как пиявка или нефтеналивной танкер в Мексиканском заливе. Высасывает из тебя все соки.
– Я предпочитаю не думать об этом. Просто не замечаю, и все.
Если не обращать на что-либо внимания, поздно или рано это перестает быть для тебя реальным.
– Ты о многом предпочитаешь не думать. Скажи: «жир»!
– Я не люблю это слово.
– Знаю, что не любишь. Поэтому ты и должна сказать его вслух.
– Жир, жир, жир, жир, жир, – заладила я, выбрасывая недоеденный сэндвич в урну рядом со скамейкой, куда он приземлился с еле слышным шуршанием бумаги. – Обедать с тобой совсем не весело.
– Быть баптисткой никогда не было весело.
Верена захотела посмотреть, где я живу, так что мы поехали в Бруклин на метро. Меня совсем не радовала перспектива приглашать Верену к себе, но это было лучше, чем сидеть на скамейке у Остен-тауэр и гадать – взорвут – не взорвут.
Она не ожидала, что у меня будет такая большая квартира. Я сказала, что она принадлежит двоюродному брату мамы, журналисту в постоянной командировке. Я объяснила, что выросла в доме его матери на Харпер-лейн. Название Харпер-лейн прозвучало чудаковато и старомодно, хотя дом и находился в Лос-Анджелесе. О Мирне Джейд, призраке детства, я умолчала. Верена была психотерапевтом, и я не спешила подавать ей на блюдечке такой лакомый кусочек информации о моем прошлом.
«Сдается мне, это и есть официальное начало «Новой программы баптисток», – думала я и задавалась вопросом: когда же Верена начнет копаться в моей голове и раскладывать мои чувства по полочкам? Форма заключения психолога от страховой компании лежала на столе прямо перед носом Верены, но я сомневалась, что моя новая знакомая подпишет ее вот прям так сразу. Верена выразила желание сначала осмотреть квартиру. Я ждала, когда начнется «допрос», и взволнованно обводила взглядом комнату – не лежит ли на виду что-нибудь, что выявит мои потаенные страхи и желания. Почти полгода в моей квартире не было гостей, только арендодатель заходил пару раз. Моя квартира была только моей обителью, тайным местом, убежищем, настолько личным, что пахла только мной. Я обиделась: и на Верену – за то, что она напросилась ко мне, и на себя – за то, что поддалась уговорам.