– Мама прилетает в Нью-Йорк, если хочет видеть меня.
– А твой отец?
– Папа не может позволить себе поездку в Нью-Йорк. Я не видела его пять лет.
– Сможет ли Алисия навещать отца?
– Алисия сможет поехать куда только захочет. – На секунду я даже разозлилась на будущую худую «я». – Теперь ты понимаешь, почему мне нужна операция? Неужели не видишь?
– Вижу-вижу, – промычала Верена, чирикая что-то в блокноте. Я хотела, чтобы она ушла. Я уже решилась на операцию. Не было никакого смысла опускаться в эти темные глубины унижения и ненависти к себе.
– Что еще Алисия сможет делать, чего не можешь ты? – упорствовала Верена.
– Да всё! – огрызнулась я. – Она не будет все время одна, ей не придется целыми днями торчать в квартире, она сможет путешествовать и наряжаться в красивую одежду, у нее будет работа, которую она любит, и она сможет закатывать вечеринки и устраивать званые ужины!
Последний пункт, должно быть, прозвучал глупо, но я всегда мечтала устроить званый ужин со свечами на бутылках из-под вина – оранжевый и красный воск изящно стекает по стеклу, по капельке, как цветной сталактит.
– Что еще? – Верена все копала и копала воображаемой лопатой внутри меня, пока не задела нервный ствол.
– Алисию бы любили, – тихо промолвила я наконец.
Я не хотела этого говорить, но она вынудила. Я прекрасно понимала, что именно до этого она и докапывалась. И теперь сказанное повисло между нами огромным грозовым облаком стыда, таким плотным, что я не видела ничего за ним.
– А Плам не любят? – невозмутимо продолжала Верена.
Я сказала ей, что родители любят меня, но я хочу большего.
– Так, теперь поговорим о мужчинах, – вставила Верена. – Или тебе больше нравятся женщины? Или и те и другие?
– Мужчины, – сказала я. – А что с ними?
– Ты хочешь состоять в отношениях с мужчиной?
– Когда-нибудь.
– Когда ты станешь Алисией?
– Да.
– Надеешься выйти замуж?
– Когда-нибудь.
– Завести детей?
– Когда-нибудь.
– Когда это «когда-нибудь» наконец настанет, вот веселуха-то для тебя будет!
Я смотрела на ее бледное лицо с идеальной кожей, на котором не дрогнул ни один мускул, но в глазах ясно читалась насмешка. Она думала, что может осуждать меня, но она и пяти минут не продержалась бы в моем теле. Я промолчала. Хмурая. Сердитая.
– Я хочу, чтобы ты подумала вот о чем. Что, если ты никогда не сможешь стать худой? Что, если не будет никакого «когда-нибудь»? Что, если твоя настоящая жизнь идет прямо сейчас и ты живешь ею?
– Не живу.
– А если живешь? Что, если это и есть твоя настоящая жизнь? Быть толстой. Такой, какая ты есть.
– Тогда я бы не хотела больше жить! – Как только слова сорвались с губ, я поняла, что мне не следовало этого говорить. – Я не суицидница! – поспешно добавила я.
– Я и не думала ничего такого, – сказала она и, помолчав пару секунд, добавила: – Ты принимаешь какие-нибудь препараты по рецептам?
Я рассказала ей о тридцати миллиграммах Y – каждый вечер, еще со времен колледжа.
– Довольно сильное средство. Кто тебе его выписывает?
– Просто мой обычный врач.
– Общей практики?
Я кивнула, Верена нахмурилась. Она хотела знать, почему я начала принимать Y. Очевидно же, что из-за депрессии, но она спросила, какое событие депрессию спровоцировало. Я сказала, что не хочу оживлять в памяти эти события, да и было это давно. Я пересказала ей сокращенный вариант.
– Из-за парня. В колледже. Не так уж серьезно.
– Это не могло быть несерьезно, если причинило тебе такую боль. Что он натворил?
– Он меня отверг, – выдавила из себя я. Она хотела знать, почему. Я наклонилась и принялась теребить ремешок сандалии. – Я ему нравилась, но он боялся связываться со мной, – пробормотала я, уставившись в пол.
– Боялся? Почему? Ты мне не кажешься страшной.
– Его друзья засмеяли бы его, если бы он встречался со мной.
– Типичный кретин, – фыркнула Верена.
– У меня был из-за этого нервный срыв.
Я вспомнила о библиотечном окне, испуганной библиотекарше и о тех днях, когда не могла перестать плакать. Верене я об этом не рассказала.
– Почему ты не нашла себе другого парня, не такого кретина?
– Для меня не было других мальчиков.
– Глупости. В колледже всегда много парней.