Бог начинает бродить вокруг пустынных мест, где мы пытаемся понять «Гамлета». Наблюдает за тем, как актеры, обсуждающие свою работу, реагируют на текст пьесы, толкуют его смысл. Что происходит с чувствами Гамлета — актера, играющего Гамлета, — когда этот человек, с виду совершенно обычный, оскорбляет Офелию, бросает вызов Лаэрту, заставляет Клавдия выпить яд, уже разливающийся, как он сознает, в нем самом? Не нужно ли ему, богу, проникнуть в него или в других, ощутить изнутри, что там — какое странное слово — разыгрывается, оценить потенциал наблюдаемой игры и, может быть, способствовать раскрытию невероятной способности, таящейся в природе людей, в этом поле, некогда оставленном под паром? Вот почему бог хочет воплотиться то в одного, то в другого актера, даже в определенный момент их игры, в неявное значение той или иной реплики, с которой они внезапно сливаются воедино без остатка. Движимый сочувствием, неудержимой тягой, надеждой, бог готов наполнить хрупкие человеческие тела клокочущим жаром своей бесконечной силы. До сих пор он оставался замурованным внутри нее, вопреки всему таинственно неполной, но теперь пытается прорыть через этих людей лаз, ведущий наружу.
Череда событий, омрачавших, а затем, как описано выше, прервавших репетиции «Гамлета», показывает, что он снова — нам ни за что не понять сумеречной тоски, с какой он в эту минуту окинул опустошенным взглядом все живое, вместе с далекими облаками в огне, землей, покрытой бесчисленными камнями, — да, он снова потерпел неудачу, обнаружив, что не может испытывать чувство, производящее переворот в Офелии; что не понимает даже, почему актер задыхается при мысли о Гекубе; что музыка, рождающаяся в тот момент, когда Гамлет считает себя сбросившим оковы любых разновидностей торможения, — это лишь сноп искр, блеснувших над землей и тут же растаявших в воздухе. Что же он ощутил? Что в глубине материи, с которой он слит, встает преграда, заслоняющая от его глаз то, что ищет себя в человеческом существе и чему даже в нем не удается прорваться наружу. Что в тот самый миг, когда он считает себя способным выразить обычную человеческую боль, его заставляет проглатывать слова всемогущее, всепоглощающее, как ночь, торможение.
Не абсурдно ли это объяснение странных происшествий, свидетелем которых мне довелось быть? Да, конечно, и в первую очередь об этом говорит мой разум, приученный ставить под сомнение любые мифы. Но когда я пишу — а вскоре после тех дней в театре я понял, что это моя истинная потребность, непреодолимое влечение, сплетенное из боли и надежды, — то чувствую тяжко ложащийся на меня беспокойный, ревнивый взгляд, ясно сознаю близость кого-то, кто блуждает возле границ языка, понимаю даже, что мои слова жаждут большего, чем им удается выразить! Какое волнение я чувствую временами! Встаю, оглядываюсь — нет, ни души рядом. Все равно, нужно поскорее выйти из четырех стен, быстро зашагать по горной тропе, проходящей поблизости от дома, где я прожил всю жизнь. Здесь, по крайней мере, со мной никого нет. Под широким небом, вдали и поближе, домики сухой кладки. Мне случается ходить тут весной, когда сквозь последние корки снега пробиваются крошечные цветы.
Иду, поднимаю с земли один из плоских и, часто, круглых камней, обычных для этой местности, — серых, иногда окрашенных мелкими мшинками. Камень, я долго тебя разглядываю. Вижу под красивым цветным мхом сплетающиеся тончайшие насечки: их можно принять за знаки. Я стараюсь не сомневаться в истине, которую считаю очевидной, — что знаков там нет. И что в тебе, земной камень, нужно любить только способность соединяться с другими камнями: она иногда позволяет некоторое время держаться какому-то своду.
Уход из сада под падающим снегом
Еще один художник: он не совсем понимает, как изображать последние мгновения в саду. Проклятие, бегство, незнакомые места, объятия Адама и Евы прямо на земле, в темноте, да, конечно, он все это знает. И пытается написать.
Но едва лишь он прикасается к красной краске, та становится кровью. Из черной рвется крик. Хочет набросать лицо — на холсте тут же вырастает голова гигантских размеров, и в нее со всех сторон летят камни. Думает приблизиться к мужчине и женщине, которые бредут вдали, — его мысль налетает на них как большая птица, бьет крыльями, хищно целит клювом. Он стирает начатое.