Что же делать? Режиссер принимает естественное решение: отказаться от актеров, носителей неустранимой противоречивости человеческого удела, и иллюстрировать текст «Отелло» тенями иного рода. Можно обойтись незамысловатыми имитациями живых существ: тут помогут манекены из магазина художественных товаров, предлагаемые художникам, которые не хотят нанимать натурщиков. Четыре деревянные конечности на шарнирах. Яйцевидные головы без выраженных черт. С помощью этих до предела упрощенных фигурок вполне можно воспроизводить сцены «Отелло»: надо будет лишь посадить рядом с манекенами машинистов сцены, чтобы те их приподнимали, двигали, даже не пытаясь скрыть свое присутствие, ведь их собственные тени внизу, на уровне пола, только усилят тревогу, внушаемую сюжетом пьесы. И действие будет развиваться рывками, с паузами, со скрипучими сдвигами картинки — но не обнаружит ли таким образом и собственную материальную природу, чуждую любому смыслу, само время, время как таковое, пускай и причастное к поступкам и ситуациям, которые мы признаем наиболее человеческими? Пронизывающее наиболее интимные контакты между людьми.
Режиссер купил несколько манекенов: в обычных магазинах почему-то тоже есть нужные, притом в человеческий рост. И расставил перед своей верной лампой, правда не без труда: они стояли нетвердо, валились друг на друга, хотя иногда, находя опору в одной из конечностей соседа, могли краткое время держаться, не падать.
Но как же он был поражен! Уж не во сне ли он лихорадочно ворочал эти громоздкие, неподатливые конструкции? Как бы то ни было, тени, которыми он манипулировал при помощи своих многочисленных манекенов, отнюдь не расстались, не порвали наконец, как он рассчитывал, с призрачными следами нашей всегдашней надежды — наоборот, они, казалось, только об этой надежде и говорят, чертя на экране ее знаки и побуждая его их разгадывать: эта белая страница, эта незаполненная белизна, служившая фоном для их странной жизни, словно делала им таинственное предложение, манящее и в то же время непостижимое. Тени теперь были совсем другие, не такие, как раньше, абстрактные, переплетающиеся, путаные, невразумительные, — да, но при этом они, против всяких ожиданий, напоминали письменный текст!
Потрясенному до глубины души режиссеру чудилось, что загадочные буквы, если не слова, которых не знает ни он, ни кто-либо еще, силятся оформиться и наполниться смыслом в этом пространстве между настоящим и неведомым будущим. Какая-то письменность, язык, а то и, может быть, чья-то речь пытается откликнуться на предложение, сделанное или переданное белизной, говорить с нею. Материальная основа мира по-прежнему, даже особенно пугающе, присутствовала в этих контурах, в их выступах и выемах, но теперь она, казалось, была проникнута действием нового рода, признававшим, что тени на экране вызваны к жизни упорством света. Происходило сражение знаков с тьмой, которое мысль, внушаемая пьесой Шекспира, — умозаключение всяческих Яго, без конца и счета множимых жизнью, — объявляла, однако, заведомо проигранным. Этого столкновения режиссер с первого же дня, делая выбор в пользу театра теней, хотел избежать, поскольку верил — если вообще во что-то верил — лишь в благодать, нисходящую не из нашего низкого мира.
Решиться на такой риск, без сомнения, было трудно. И вскоре глава труппы бунтующих теней избрал принципиально иной путь. Что же он придумал, что сделал? Он погрузил манекены в небольшой грузовик и уехал ночью за город: там он нашел подходящее поле, усеянное высокими каменными глыбами, развернул в лучах луны, на этот раз между землей и небом, старый экран, зажег лампу, свалил перед ней, горевшей ровным, словно равнодушным к его замыслу пламенем, груду своих мертвых актеров и принялся их устанавливать в вертикальном положении — шатких, норовящих, по обыкновению, рухнуть. Расчет заключался в том, чтобы, перемешав тени манекенов с тенями камней, то есть со случайной, ничего не значащей осыпью вселенского хаоса, наконец стереть с экрана память о лице, утвердить здесь, в придонном слое небытия, ту истину, которая отрицает лицо. А тем временем текст «Отелло», доносясь из граммофона, стоящего в траве, пусть дальше ищет свой путь.