Босая нога
Внутри, снаружи?
Бежим сейчас же! Да, в ту сторону! Где сушится белье.
Сколько красок! Красная рубашка, синие рубашки. Белые всех оттенков. И банная рукавичка на траве.
Они смеются. Играют: как будто превращаются в краски, одеваются то одной, то другой. Перебрасываются мячом красок. Ловят его на лету или, наоборот, кидаются друг к другу и полными пригоршнями черпают красную, синюю — учащенно дыша, почти соприкасаясь губами.
А теперь все белье заполоскалось на вечернем ветру!
Одна простыня взлетает вверх — сейчас улетит? Нет, с громким шумом падает обратно. Они проскальзывают между двумя другими, широкими, хлопающими, еще влажными. Теряются в их белизне, среди пляшущих теней. Бегут по направлению к закатному солнцу. Все это хорошо бы изобразить.
И художник как раз тут, за мольбертом. Золотистая борода. Соломенная шляпа: он придерживает ее рукой, чтобы не сорвал ветер. Другой рукой — левой? — пытается писать.
Это вариант «белье из стирки».
Может, лучше было сюда?
Действительно, какая-то дверь. Они толкают ее, выходят наружу. Совсем иное пространство: плоское, незнакомое, во всех отношениях внешнее. Вдалеке животные, которым, судя по всему, до них нет дела.
А прямо перед ними ребенок — еще один. Забрался на верхушку стены и сидит там, на фоне неба. Он смеется. Бросает им свитеры, джинсы, рваное черное платье.
Надевайте, говорит он. Они так и делают. Смотрят друг на друга и тоже начинают смеяться.
Теперь поднимайтесь!
Да, тут лестница, они поднимаются вверх. Выходят на террасу.
На террасе еще одна стена, ребенок сидит там, опять у них над головами, возбужденный. Что он делает? Угадайте. Швыряет вниз пачки фотографий, они рассыпаются. Как грустно видеть эти гибнущие снимки! Белое, черное — вся жизнь.
Вон тот, например. Подними его!
Постой, это же мой дед!
Да, малыш в матроске, очень важный, ведь на время съемки ему дали подержать серсо.
Вариант под названием «фотографии».
Млечный Путь
Любимый, мы спим?
Да. Простыня, которую мы сбросили с себя, — звезды.
Я тянусь к тебе рукой. Это твоя ладонь?
Разве я знаю?
Твоя нога касается моей. Это Кассиопея. Нет, Альфа Центавра. Нет, созвездие Девы. О, не отпускай меня.
Ты моя маленькая сестренка.
Я была ею. Сколько миров проплывает над нами!
Мы в нижней части неба.
И лодки, еще выше! Это планеты, звезды. Возьми меня за руку, поднимемся туда вместе.
Ты стала охапкой лучей! И зеркалом, где они отражаются.
В раннем детстве я любила ночью смотреть на небо. Ты притаился в глубине, как зверь перед прыжком. Я спрашивала себя: что там, Кассиопея? Все плыло в полной тишине. Отец и мать ушли — куда? Я была одна.
Я звал тебя.
И мы пошли по этой узенькой тропке: она оказалась небом. Я шла босиком, наступать на камешки было больно.
Посмотри: в вышине, неведомо откуда, появились люди. Они стоят в лодках. И окунают шесты во что-то, похожее на свет. Эти шесты слегка задевают нас, плывущих по течению. Ласково касаются твоего плеча.
Люди? Не думаю.
Ты лежишь нагая в моих объятьях. Середина жизни.
Босая нога, вещи
Она высовывает из-под простыней Эдема ступню, потом ногу целиком. Трогает землю.
Холодно!
Что там? — спрашивает он сквозь сон.
Не могу понять! Всякие вещи, разные.
Вещи? Что это?
Не знаю. Камни, вода. Словно по камням, бежит она по вещам. Я пробую ее ногой: холодная.
Скажи, на что она похожа — вещь?
Не знаю. На все, на ничто. На то, что внутри, на то, что снаружи.
Она движется?
Пожалуй, нет. Она дышит.
Все дышит.
Да, но она дышит не так… Как-то иначе.
О, расскажи мне! Он приподнимается, открывает глаза.
Как? Не двигаясь. Скатываясь с этажа на этаж. Я толкаю ее ногой, она катится вниз, слышно, как она прыгает по ступеням, потом ненадолго останавливается — там, где лестница делает поворот, ты помнишь. И все это — беззвучно, несмотря на шум.