Вечером мы со Степаном таскали кирпичи, и каждый кирпич казался мне вехой на пути к окончательному превращению в солдата этой странной, нелепой войны. Мороз крепчал, и звезды на небе высыпали колючими искрами, холодными и безразличными к нашим земным заботам. Мы работали до тех пор, пока руки не перестали слушаться, а дыхание не начало вырываться из груди со свистом.
— Антон, — произнесла Ксения тем же вечером.
— Да?
— Ты будешь осторожен?
— Буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она кивнула. Потом занялась делами. Работала молча, сосредоточенно, и её руки, тонкие, с потрескавшейся от холода кожей, двигались быстро и точно.
Три дня мы готовились. Тренировались занимать позиции по тревоге. Егор засекал время, от момента, когда Полкан залаял, до момента, когда все на местах. Первый раз, двенадцать минут. Суета, путаница, столкновения в темноте. Второй раз, восемь минут. Третий, пять. Четвёртый, три с половиной.
— Три, — сказал Егор. — Нужно три минуты. Быстрее не получится. Значит, собаки должны дать нам хотя бы пять минут предупреждения.
Фёдор пообещал, что Полкан учует за десять минут. Старый пёс, дворняга с примесью овчарки, с рваным ухом и мутными глазами, обладал чутьём, которое Фёдор называл «звериным». «Полкан медведя за километр чуял. Человека, тем более».
Я спал урывками. Каждый шорох за окном поднимал меня, как пружину. Ветер в трубе, скрип дерева, хруст снега под лапой пробежавшего зайца, всё превращалось в сигнал тревоги, и я лежал, уставившись в потолок, слушая темноту, пока сердце не замедлялось и глаза не закрывались снова.
Ксюша рядом спала крепче. Или притворялась, что спит. Иногда, в темноте, я чувствовал, как её рука находит мою под одеялом и сжимает. Быстро, молча. Потом разжимает. Потом сжимает снова.
В ту последнюю ночь перед нападением сон не шел совсем. Я лежал, прислушиваясь к звукам дома, к тому, как потрескивают остывающие бревна стен, как где-то в углу скребется мышь, ищущая остатки тепла. Время тянулось томительно, превращаясь в густой кисель, в котором застревали все мысли. Я вспоминал нашу квартиру в городе, мягкий диван, свет торшера, шум машин за окном, и все это казалось картинками из чужой, давно забытой книги. Реальностью был только этот ледяной воздух, запах немытых тел и ожидание неизбежного.
Я встал, стараясь не разбудить Ксюшу, и подошел к окну. На стекле мороз нарисовал причудливые узоры, напоминающие папоротники или перья сказочных птиц. Я продышал небольшое пятнышко и прильнул к нему глазом. Деревня спала, утопая в сугробах, и только на окраине, у дороги, едва заметно двигалась тень дежурного. Это был Михалыч. Я узнал его по характерной походке и длинному карабину за плечом. Он остановился, посмотрел в сторону леса, и в его движении было много усталости.
Я вернулся в постель, но стоило мне закрыть глаза, как перед ними начали всплывать картины возможного будущего. Я видел горящие дома, слышал крики и грохот выстрелов. Страх был не резким, а каким-то тупым, ноющим. Он поселился где-то под ребрами и пульсировал в такт пульсу. Я пытался молиться, но слова не складывались в предложения, и я просто повторял про себя имена близких, словно заклинание, способное защитить их от пуль.
Они пришли на четвёртый день. Третье декабря, раннее утро, без четверти пять.
Полкан залаял первым. Не обычный лай, отрывистый, предупреждающий, а длинный, захлёбывающийся вой, который перешёл в рычание и снова в вой. Жучка подхватила, тонким, визгливым голосом. Два пса, в унисон, раздирая предрассветную тишину.
Я проснулся мгновенно. Не так, как просыпаешься от будильника, медленно, нехотя, выплывая из сна. А рывком, как будто кто-то дёрнул за верёвку, привязанную к позвоночнику. Тело село в кровати раньше, чем мозг осознал, что происходит. Рядом Ксюша, её глаза открыты, широко, и в темноте блестят белки.
— Антон…
— Тихо. Вставай. Одевайся. В подвал.
Через стенку голос Егора, низкий, командный:
— Подъём. По местам.
Три минуты. У нас три минуты.
Я натянул ватник, влез в валенки, схватил шапку. Ксюша рядом одевалась, быстро, молча, и её руки в темноте мелькали, как птицы. Таня за стеной, шуршание одежды, стук ботинок.
— В подвал, — повторил я. — Обе. Сейчас.