Моё тело среагировало раньше мозга. Я встал из-за угла дома и шагнул навстречу. Тень повернулась. Я увидел лицо, белое пятно в темноте, раскрытый рот, блеск глаз. Автомат дёрнулся, поднимаясь.
Я ударил.
Топор описал дугу и вошёл в плечо. Не в голову, не в грудь, в плечо. Хруст кости, тихое бульканье, которое собиралось перерасти в вопль.
Лезвие вошло глубоко, рассекая ватник и дробя ключицу, и я почувствовал это сопротивление кости всем телом, от кончиков пальцев до самого позвоночника. Человек передо мной издал странный звук. Не крик, а скорее свистящий выдох, и его автомат выпал из рук, исчезая в рыхлом снегу. Вблизи он пах табаком, чесноком и потом. Его лицо, искаженное гримасой боли, оказалось совсем молодым, почти детским, и это осознание ударило меня сильнее, чем если бы он выстрелил в упор.
Второй удар я наносил уже не рассуждая, повинуясь какому-то древнему инстинкту выживания, который требовал довести дело до конца. Тяжелая сталь опустилась на его голову, и звук лопнувшего черепа напомнил мне хруст перезревшего арбуза. Я не отвел глаз. Я смотрел, как он оседает, как его ноги сучат по снегу в последней конвульсии, оставляя глубокие борозды. Кровь была горячей. Я прекрасно видел, как над ней поднимается пар в морозном воздухе, окрашивая белый наст в жуткий, пульсирующий багровый цвет.
Я замер, стоя над ним, и мир вокруг перестал существовать. Не было стрельбы, не было Егора, не было деревни. Был только я, этот мертвец и тяжесть топора в моей руке, который вдруг стал непомерно тяжелым. Мое сознание зафиксировало каждую мелочь. Оторванную пуговицу на его куртке, грязную полоску кожи на шее, блеск металла автомата в сугробе. Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно сломалось, какая-то тонкая перегородка, отделявшая цивилизованного человека от существа, способного на убийство.
— Антон, забирай автомат! — пробился крик Егора сквозь пелену в моей голове, возвращая меня в реальность.
Я нагнулся, мои пальцы коснулись еще теплой руки убитого, и я резко отдернул их, словно обжегся. Затем, пересилив тошноту, я схватил холодный металл оружия. Автомат оказался скользким от крови, и я вытер его о подол куртки убитого, не осознавая, что делаю. В этот момент я почувствовал не раскаяние, а странную, ледяную пустоту. Этот человек пришел, чтобы убить нас, чтобы забрать наш хлеб и наше тепло, и я просто устранил препятствие. Так мыслил зверь, и этот зверь теперь жил внутри меня, ухмыляясь из темноты.
— Сюда! — протянул руку Егор. Я перебросил ему автомат. Он поймал, передёрнул затвор, присел за поленницу.
Теперь у нас четыре ствола. И один из них автоматический.
Егор открыл огонь. Не очередями, одиночными, каждый выстрел прицельный. Автомат стучал коротко, сухо, и от каждого выстрела дёргался, как живой. Брат прижимал его к поленнице и стрелял, стрелял, стрелял.
У завала закричали. Не от боли, от ярости. Голоса, несколько, перекрикивающие друг друга. Потом мотор грузовика взревел, и фары, те, что ещё горели, качнулись назад. Грузовик пятился. Задние колёса буксовали в снегу, выбрасывая комья. Внедорожник завёлся тоже, развернулся, едва не завалившись в канаву.
Они уходили.
Фёдор выстрелил ещё раз. Карабин сухо щёлкнул, и я услышал, как пуля ударила в борт грузовика, звонко, как колокол. Грузовик взревел и покатился прочь, набирая скорость. Внедорожник за ним. Фары метались по снегу, по деревьям, по полю. Потом удалились, потом превратились в точки, потом погасли.
Тишина.
Не сразу. Сначала ещё заливался Полкан, захлёбываясь лаем. Потом и он замолк. Тишина навалилась, оглушающая, плотная, как вата. В ней, как в воде, тонули все звуки. Хруст снега, тяжёлое дыхание.
Я опустил топор. Руки тряслись. Не дрожали, а именно тряслись, крупно, неконтролируемо. Я положил топор на снег и сжал кулаки. Разжал. Сжал. Тряска не унималась.
— Антон.
Голос Егора.
— Ты цел?
— Цел.
— Иди сюда.
Я подошёл. Егор стоял у поленницы, автомат в руках, ствол направлен в землю. Его лицо не изменилось. Та же маска, тот же лёд. Только руки, заметил я, чуть подрагивали на цевье. Чуть. Едва заметно.
— Все целы? — крикнул он в темноту.
— Цел, — отозвался Михалыч.
— Цел, — Фёдор.
— Цел, — Пётр, с северной стороны.
— Лёшку зацепило, — послышался голос Степана. — Рука. Кость цела, мясо. Перевяжем.