— Остальные?
Тишина. Все отозвались.
— Женщины, — произнёс я. — Надо сказать.
— Иди. Скажи, что можно выходить.
Я побежал к дому. Открыл дверь. Коридор. Лестница в подвал. Отодвинул засов, спустился.
Свечи горели. Жёлтый свет мерцал на каменных стенах, на лицах женщин, на детских глазах. Ксюша сидела у дальней стены, обняв дочку Фёдора, десятилетнюю Настю. Таня рядом, прямая, бледная, с нераспечатанной бутылкой воды в руках. Валентина Петровна стояла у входа с двустволкой, которую ей оставил Михалыч перед тем, как занять позицию. Жена Степана, Марина, обнимала жену Виктора, обе тряслись.
Ксюша увидела меня и вскочила. Настя отпустила её и прижалась к стене.
— Всё, — сказал я. — Уехали. Можно выходить.
Ксюша подошла ко мне. Посмотрела в глаза. Потом перевела взгляд на мои руки. Я посмотрел тоже. На правой ладони, на костяшках, кровь. Не моя. Того человека, которого я ударил топором. Кровь замёрзла и потемнела, и казалась ржавчиной.
Ксюша взяла мою руку. Сжала. Потом поцеловала меня. Молча.
Я стоял и чувствовал её губы, тёплые, мягкие, живые. И тряска прошла. Просто прошла, как будто кто-то выключил рубильник. Руки успокоились. Дыхание выровнялось. Мир, который качался и плыл последние двадцать минут, встал на место.
Мы поднялись наверх. Вышли во двор. Рассвет наступал, медленный, серый, как все рассветы последних недель. Снег на дворе истоптан, изрыт, перемешан с землёй. У стены дома лежал человек, которого я убил. Лежал на боку. Рядом стоял Степан и смотрел на него сверху вниз.
У завала обнаружились ещё двое. Один лежал неподвижно, лицом в снег, на том месте, где упал после первого выстрела Фёдора. Второй сидел, привалившись к берёзе, и зажимал бедро. Кровь пропитала снег вокруг него, и красное пятно расползалось, яркое, неправильное на белом.
За забором Валентины Петровны, там, куда перемахнул Степан, ещё двое. Один неподвижен. Второй дышал, но не двигался. Лом Степана оставил след, который я не стал разглядывать.
Итого пятеро. Трое убитых, двое раненых. Остальные уехали. Сколько их осталось в грузовике и внедорожнике, шестеро, семеро, мы не знали.
Михалыч обошёл позиции и вернулся к нам. Его лицо, красное от мороза, перекошенное.
— Фёдора зацепило, — сообщил он. — В бок. Неглубоко, рикошет, но кровит.
Фёдор сидел у своей поленницы и зажимал левый бок рукой. Его лицо, тёмное, морщинистое, выражало скорее раздражение, чем боль. Как будто он порезался при колке дров и злился на собственную неловкость.
— Царапина, — проворчал он. — Не лезьте. Сам перевяжу.
Марина, жена Степана, бывшая медсестра, перевязала и Фёдора, и Лёшу, и раненых нападавших. Раненых перетащили в пустой дом, привязали к кроватям и оставили. Не из жалости. Из расчёта. Мёртвые не говорят. Живые, да.
Егор допросил раненого с перебитым плечом, того, которого ударили ломом. Мужчина лет тридцати, худой, с наколками на пальцах и бегающими глазами. Говорил сбивчиво, захлёбываясь словами и матом. Группа, человек двадцать пять. Да, из ковровской колонии. Да, оружие со склада охраны. Да, Хохлово они. И ещё две деревни до этого. Жрать нечего. Холодно. Бабы нужны. Нормальная жизнь нужна. А какая нормальная жизнь в лесу, без еды, без тепла?
Егор слушал, не перебивая. Потом встал и вышел. У крыльца остановился, посмотрел на небо. Серое, низкое, беспросветное.
— Вернутся? — спросил я.
— Может. Может, нет. Мы им крепко дали. Потеряли пятерых, это четверть состава. Если умные, уйдут искать легче добычу. Если злые, вернутся. С подкреплением.
— И что тогда?
— Тогда будем решать. Может, стоит самим ехать в Ковров, поговорить с военными. Может, организовать оборону серьёзнее. Может, уйти.
— Куда?
— Куда-нибудь. Туда, где безопаснее.
Он помолчал. Потом посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за всё время, я увидел не командира, не сержанта, не лидера. Брата. Старшего брата, который устал и хочет спать, и не может, потому что должен стоять на ногах ради тех, кто за ним.
— Антон, — произнёс он. — Ты хорошо сработал.
— Я убил человека топором.
— Да. И он мёртв. Но мы живы. Это хорошо.
Я не ответил. Посмотрел на свои руки. Кровь на костяшках. Чужая кровь. Я поднёс руки к снегу и вытер. Снег стал розовым. Я набрал ещё снега и тёр, тёр, пока руки не покраснели от холода.
Потом пошёл в дом.