— А по стране? — спросил Егор.
— По стране… — помедлил Сазонов. — Сложно. Центральное управление перенесено в Нижний Новгород. Военное положение на всей территории. Связь спутниковая, обрывочная. Радиосвязь восстанавливается, но медленно. Электростанции, которые уцелели, работают в аварийном режиме. Газоснабжение прервано частично, магистральные трубопроводы повреждены в нескольких местах. С востока, из Сибири, идут колонны с топливом и продовольствием, но расстояния огромные, дороги разбиты.
Он отпил чай. Продолжил:
— Владимирская область в относительно хорошем состоянии. Прямых ударов не получили. Радиационный фон повышен, но в пределах допустимого, тридцать-сорок микрорентген. К весне должен снизиться до нормы. Основные проблемы, это продовольствие, топливо, медикаменты. И люди. Беженцы из Москвы, из Подмосковья. Десятки тысяч. Размещаем, где можем. Школы, клубы, санатории. Не хватает всего.
— А Москва? — спросил я.
Сазонов посмотрел на меня. Потом в стол.
— Москва, зона отчуждения. Радиус тридцать километров от эпицентров. Фон в центре всё ещё несколько рентген в час. Смертельно. На окраинах, ближе к МКАД, можно находиться ограниченное время, но жить нельзя. Разрушения в центре тотальные. На окраинах, частичные, зависит от направления ударной волны. Северо-восток пострадал меньше всего, юго-запад, сильнее.
Он помолчал. Потом добавил, тише:
— Но в метро живут люди. Тысячи. На станциях глубокого заложения организованы убежища. Доставляют продовольствие, воду. Выводят понемногу, партиями. Долгий процесс.
«Жила, — подумал я. — Крот. Они сейчас там, внизу, в тех самых тоннелях, по которым мы шли. Ведут людей через затопленные участки, через завалы, через узкие коллекторы. Проверяют фон. Обходят „горячие“ зоны. Считают шаги».
— Медики? — спросила Таня.
— Фельдшерский пункт в Коврове. Раз в неделю выезд по деревням. Если что-то серьёзное, то доставляйте в город. Хирург есть, терапевт есть. Лекарств мало, но основные антибиотики и перевязочный материал имеются.
— Связь? — спросил Михалыч.
— Радиосвязь. Коротковолновая. Установим ретранслятор в вашем районе в течение двух-трёх недель. Пока, если срочное, посыльным в Ковров. Или к нам на заставу, мы в Берёзовке, семь километров.
— А насчёт безопасности? — спросил Егор.
Сазонов выпрямился.
— Комендатура обеспечивает патрулирование. Маршруты установлены, Сосновка включена. Раз в двое-трое суток проезд патруля. Если что-то происходит, то посыльным к нам. Мы приедем.
Он помедлил.
— Но оборону деревни не снимайте. Мы контролируем основные дороги, а лесные тропы, нет.
— Понял, — кивнул Егор.
Сазонов допил чай, поднялся. Его сержант, молчавший всё время, тоже встал.
— Мы дальше, по маршруту. В Дубки, потом в Петрово. Если нужно что-то передать, напишите, отвезём.
— Спасибо, лейтенант, — произнёс Егор.
Они пожали руки. Сазонов кивнул нам, сел в УАЗ. Мотор завёлся, машина развернулась и уехала по дороге на юг, оставляя на снегу глубокие колеи.
Мы стояли у калитки и смотрели, как удаляются красные огоньки задних фонарей. Потом огоньки скрылись за поворотом, и осталась только дорога, пустая, белая, уходящая к горизонту.
— Нормальные ребята, — произнёс Михалыч.
— Нормальные, — согласился Егор.
* *
Вечером я сидел на крыльце. Один. Закутавшись в ватник, в шапке, в валенках. Мороз стоял ровный, двадцать пять, и воздух казался стеклянным, неподвижным, звенящим. Каждый звук разносился далеко. Скрип двери у Фёдора, лай Полкана, стук топора, Степан колол дрова во дворе. Обычные звуки деревенской жизни. Жизни.
Я думал. О том, что произошло. Обо всём, что произошло с той ночи, когда мы спустились в вентшахту на Чистопрудном бульваре. Казалось, прошли годы. На самом деле, чуть больше двух месяцев. Два месяца, в которые уместилось больше, чем в предыдущие девятнадцать лет моей жизни.
Я думал о станциях. О «Чистых прудах», с их тысячей людей, с Мартыновым, который остался. О «Красносельской», тёмной, пустой, с горсткой теней у стен. О «Черкизовской», с Анатолием и его семьёй. О коллекторах, по которым мы шли, о мозаике из смальты в замурованном помещении, о газете «Правда» от четвёртого ноября 1962 года. О тех, кто строил эти тоннели, эти бункеры, эти станции. Они строили на случай, который не должен случиться. Но, к сожалению он случился. И их работа спасла тысячи жизней, включая мою.