Я думал о Жиле. О Кроте. Прямо сейчас, в эту минуту, они где-то под землёй. В тех самых коллекторах, в тех самых тоннелях. Ведут людей. Светят фонарями в темноту. Проверяют фон. Считают шаги. Жила со своим равнодушным пожатием плеч и серыми глазами, которые видели больше, чем большинство людей увидит за всю жизнь. Крот, молчаливый, как бетон, надёжный, как скоба, вмурованная в стену вентшахты. Они вернулись туда, откуда мы ушли. Не потому что им приказали. Потому что так решили. Потому что их жизнь, под землёй.
А мы, здесь. На поверхности. В деревне Сосновка, Ковровский район. Четверо. Егор, Таня, Ксюша и я. Плюс Михалыч, Фёдор, Степан с семьёй, Пётр, Валентина Петровна, Виктор и остальные. Маленькая община, сшитая из лоскутов. Местные и приезжие, старые и молодые, крепкие и слабые. Сшитая наспех, кривыми стежками, но держащаяся.
Я думал о войне. О той, которая случилась, и о той, которая продолжалась. Ядерные удары длились минуты. Последствия растянутся на десятилетия. Радиация. Ядерная зима. Голод. Болезни. Распад привычного мира и медленное, мучительное строительство нового. Мы, все мы, от Сосновки до Нижнего Новгорода, от Коврова до Владимира, стояли в начале этого строительства и не представляли, что получится в итоге.
Кто нажал кнопку? Кто отдал приказ? Я не знал. И, честно говоря, мне казалось, что это не имело значения. Не потому что виновные не должны ответить. А потому что вопрос «кто?» ничего не менял в вопросе «что дальше?». Москва разрушена. Питер разрушен. Нью-Йорк разрушен. Мир, каким мы его знали, кончился. Новый ещё не начался. Между ними, мы. Посередине. В промежутке.
Дверь за спиной скрипнула. Ксюша вышла на крыльцо, закутанная в мою куртку. Та самая куртка, с «Чистых прудов». Потрёпанная, заштопанная, с пятнами бетонной пыли, которые так и не отстирались. Она носила её каждый день.
Она села рядом. Плечо к плечу. Привычно.
— О чём думаешь? — спросила она.
— Обо всём.
— Это много.
— Много.
Мы помолчали. Снег блестел в серых сумерках, и деревья на опушке стояли неподвижно, чёрные скелеты на белом фоне. Дым из трубы нашего дома поднимался ровно, вертикально, и растворялся в сером небе, не достигнув облаков.
— Антон, — произнесла Ксюша. — Ты жалеешь?
— О чём?
— О чём-нибудь. Обо всём. О том, что мы здесь. О том, что случилось.
Я подумал. Долго. Минуту, может, две. Она ждала, не торопя.
— Нет, — ответил я наконец. — Не жалею. Не о чем жалеть. Мы живы. Это больше, чем имеют миллионы людей.
Она кивнула. Потом положила голову мне на плечо. Привычный вес. Привычное тепло.
— Знаешь, — проговорила она тихо, — я раньше думала, что самое страшное, это умереть. А теперь думаю, что самое страшное, это перестать жить, оставаясь живой. Вот те люди на станции, которые не пошли с нами. Они остались. Сидели и ждали. Может, их спасли потом. А может, нет. Но в тот момент, когда они решили остаться, они перестали жить. Перестали двигаться. Перестали выбирать. Отдали своё будущее кому-то другому.
Я слушал. Она редко говорила так много, и каждое её слово ложилось точно, весомо, как кирпич в кладку.
— А мы пошли, — продолжила она. — Не потому что смелые. Потому что не могли сидеть. Потому что сидеть, это тоже выбор. И этот выбор, сдача.
— Не все, кто остался, сдались, — возразил я. — Мартынов остался. Он не сдался. Он выбрал.
— Да. Мартынов выбрал. И Жила выбрал, когда вернулся. Каждый выбирает своё. Главное, что выбирает. Не ждёт, не надеется на чудо, не сидит сложа руки. Выбирает и делает.
Она замолчала. Я обнял её за плечи. Куртка под моими пальцами, жёсткая, холодная. Но под курткой, тепло. Её тепло.
За забором прошёл Фёдор с Полканом. Пёс трусил рядом, понурив голову, и его дыхание вырывалось белыми облачками. Фёдор кивнул нам, не останавливаясь. Вечерний обход. Привычка, которая стала ритуалом. Каждый вечер, в одно и то же время, он обходил деревню с собакой, проверяя дорогу, опушку, речку. Как часовой. Как хранитель.
Из соседнего дома вышла Валентина Петровна, закутанная в платок, с ведром в руке. Направилась к колодцу. Скрип ворота, плеск воды, звяканье цепи. Она набрала воду и пошла обратно, и её фигура, тёмная, сгорбленная, маленькая, казалась вырезанной из того же дерева, что и забор, мимо которого она проходила. Коренная. Врастающая в землю. Неуничтожимая.